Истории

Матери, не героини

Матери, не героини

Автор:

18.11.2015
 6057
 2

В последнее воскресенье ноября Россия отмечает день матери – дождливый вечер сменяет короткий серый день, под ногами уже песок и еще листья, тоскливо, почти мертво, и не верится, что до нового года всего месяц. Очень правильно именно в ноябре поздравлять русских матерей, не в цветущем июне с румяными младенцами на руках, а в самом хламе осени, усталых, крикливых и таких неидеальных.

Старуха с проваленным ртом, длинным, как прорезь почтового ящика, открывает мне после пятого звонка, ничего не спрашивает, поворачивается спиной и шаркает обрезанными валенками неизвестно куда по коридору самой большой коммуналки в мире. Не знаю, в какой из комнат ждет многодетная Симакова, и ждет ли она меня вообще, но надо что-то делать, и я стуча в первую от входа дверь. Мужчина кавказского типа гортанно отвечает мне не по-русски, чтобы я шла нафиг, и я иду.

Следующая дверь на стук не отзывается, потом коридор резко сворачивает направо, образуя то ли кухню, то ли что – громадное помещение, в четыре окна летит снег, на четырех столах громоздятся чашки и блюдца, четыре страшные плиты в ранах облупленной эмали таращат газовые горелки. В раковине с какой-то целью замочены бутылки из-под колы и минеральной воды, на ближайшем подоконнике – кефир в граненом стакане, треснутая пепельница-рыба и пачка сигарет. Ява золотая, красная. Женщина в махровом халате и газовой косынке с искрой помешивает что-то дьявольское в мятой алюминиевой кастрюле. Пахнет кисло, будто бы еще не приготовленная еда уже испортилась.

– К кому? – спрашивает женщина без интереса, переступая тонкими ногами с петлями синих вен.

– Симакову бы мне, – говорю.

– С проститутками не знаюсь, – женщина задирает нос и особо рьяно двигает ложкой, отчего кислый запах нападает и чуть не сбивает с ног.

Вообще мы договорились встретиться у памятника Чапаеву, описали друг друга: синяя куртка, желтый берет – это я; черное пальто, черные волосы – это Симакова. В назначенное время она не пришла, и я стала себя винить в том, что неправильно идентифицировала цвет берета, ведь какой он желтый, на самом деле – светло-коричневый. Еще минут пять потоптавшись, сверилась с адресом и пошла к Симаковой сама. В конце концов, целью визита и было посещение ее жилища, беседа в интерьере с хозяйкой.

Дом Симаковой очень старый, памятник, должно быть, архитектуры регионального значения, около подъезда латунная табличка, что вот здесь в 1918 году собирались большевики и выступал Владимир Ульянов-Ленин. Симакову, кстати, зовут – Лена, но при знакомстве она просит называть ее по фамилии. «Что такое – Лена? – говорит она, – Лена да Лена, это все кругом будут Лены, а Симакова – только я». Я молчу о том, что знакома как минимум с еще одной Симаковой, чтобы не разжигать, зачем.

Нахожу ее в пятой, что ли, по счету комнате, причем из четвертой страшно лает собака, а третья  открыла дверь, выплеснув лужицу электрического света и выставив детский пластмассовый горшок.

– По ногам как по проспекту, – недовольно произносит владелица горшка, девушка во всем розовом, и тут, наконец, находится Симакова. Без черного пальто я ее узнала все равно – по очень черным волосам вдоль лица и ниже пояса.

– Привет, – хрипит она, – горло вот у меня. Разболелось. С кровати не встаю. Ты, это, типа прости, что я тебя не встретила. Но куда мне. С горлом.

– А ты бы меньше в него заливала, в свое горло, – подает не слишком оригинальную реплику розовая девушка.

Симакова натурально плюет в девушкином направлении и тянет меня за руку. Ее пальцы холодные. По пути в комнату преодолеваем остров разобранного пола: под снятыми досками виднелись массивные бревна перекрытий и торчит какой-то мох. Или пакля. Или ватин.

В комнате пасмурно. Два высоких окна не впускают вдоволь солнца, потому что до половины замазаны белым, как в уборной поликлиники на первом этаже.

– Это не я, – комментирует Симакова, – это мать придумала. Я с Ладкой в инфекционной лежала, с сальмонеллезом, а она тут рисовала на стеклах. Сука.

Про мать Симакова рассказала мне раньше, по телефону. О том, как вернулась из роддома и обнаружила на разложенном диване-кровати свою мать, рядом своего мужа Усмана, внизу катались от весеннего сквознячка пустые пиво-водочные бутылки. А Симакову из роддома никто не встретил, ни одна собака, и она, под жалостливыми взглядами пухлых нянечек и снисходительными – счастливых жен, сама тащила младенца, объемный сверток без всякой ленты, а сумку попросила оставить до завтра, не хватило рук. И нужно было вернуть больничное одеяло, в котором спала девочка.

Назвала Ладой. Модное было имя, на имена всегда есть мода, поэтому следующего ребенка Симакова назвала – Никитой. Никита родился в июле, а в августе мать Симаковой тоже родила мальчика – Сашу (немодное имя). Отцом обеих малышей являлся муж Симаковой – Усман, в настоящее время отбывающий наказание в одной из колоний Мордовии.

Симакова щелкает кнопкой, электрический чайник гудит, как паровоз. Вокруг нехорошо: тот самый диван, старый письменный стол, двухстворчатый шкаф с незакрывающимися дверцами, книжные полки, забитые мусором разного рода. На куске коврового покрытия сидят трое ребят, девочка лет шести и два мальчика помладше. В колготках и трикотажных толстовках, на каждой толстовке – по английскому флагу. Никаких игрушек перед ними, но у девочки – планшет, на котором она кидается цветными шариками.

– Гуманитарная помощь, – говорит Симакова, подмигивая.

И сдвоенные упаковки йогурта – гуманитарная помощь, и картонки с соком – привет от благотворителей, и конфетные распатроненные кульки, и детская кроватка на миниатюрных колесиках, где спит еще одна маленькая девочка – тоже.

Еще одну маленькую девочку зовут Светой (немодное имя).

– Ты будешь смеяться, – говорит Симакова, – но эта дура ездила же к нему на свидание. Там родственникам комнату выделяют, что ли. Съездила вот. Привезла вот. Добыла вот. Добытчица.

Об этом Симакова тоже рассказывала: как все произошло. В один вечер полтора года назад мать не пришла домой, но это было как раз нормально. И на второй вечер не пришла, и почти неделю, Симакова точно не помнит, но порядочное количество времени где-то обреталась, а ей тут крутись со всеми детьми, хоть они посещают, конечно, дошкольные образовательные учреждения, только у Сашки что-то со слухом, невропатолог говорил, да и Светка мелкая еще.

– Я думаю, – говорит Симакова, – все у него с этим слухом хорошо. Ленивый он просто. Да и глупый.

Симакова смотрит на своего сильно младшего брата без большой любви, но сажает к себе на колени и подбрасывает в ритме «по кочкам, по кочкам». Так вот, мать ее вернулась из, оказывается, Мордовии, где вдруг навещала сидельца Усмана и привезла в щедром чреве девочку Свету, а через три месяца после ее рождения взяла и умерла.

– Возьми да помри, – подтверждает Симакова, – потому что мне без неприятностей как без пряников.

Ну, вообще она вместо «неприятностей» говорит другое слово, непечатное. Девочка Света не спит, крутится, встает в кроватке, и Симакова кричит ей, чтобы спала, спала, а то опять будет хныкать целый вечер, а у нее – планы. У Симаковой – свидание.

– Первый раз за год, – делится она. – Познакомилась с одним там, на почте. Я детские получаю на почте, не верю я в эти ваши банковские карты, хоть у меня есть, для благотворительных пожертвований. Дали мне в соцзащите.

Идет на свидание. Дети останутся с соседкой, Симакова не ехидна какая, чтобы одних. Ничего, они смирные, у Симаковой не забалуешь. Включить им телек, у соседки есть канал с мультфильмами, так не слышно и не видно. Правда, готовит она скверно – в борщ кладет макароны, вот где это видано?

Симакова не просит помощи, не просит денег, во всех списках социально незащищенных граждан она значится, она и дети. Опеку над Сашей и Светой она оформила, все лучше, чем в детском доме, Симакова знает, она с 8 до 10 лет обитала в интернате, потом мать освободилась и забрала ее. Ничего, живут. В этом году чего-то там перепутали и досрочно дали Ладке к школе рюкзак со всем содержимым – Симакова тычет рукой в угол, где действительно валяется нежно-лимонный ранец с русалками или феями. Симакова не хочет денег, она хочет говорить, понимания и чтобы все было по-честному. Вот как с матерью вышло – всю жизнь прожила как крыса, и умерла как крыса – одна, в больнице, и, кажется, ей было больно. Симакова морщится. Нет, не жалко. Она ведь не пожалела Симакову, когда дважды уводила ее мужа, Усмана?

– За что он сел, так за разбой, – просто говорит Симакова, – как обычно, ты комнату лучше не фоткай, здесь некрасиво, я тебе так детские фотки дам, у нас полно – и из цирка, и с благотворительного концерта… еще их вывозили в парк летом, там очень яркие цвета.

Рассказывает бегло, как училась на повара-кондитера, как получила диплом, работала в кулинарии на Авроре, хорошая профессия – делать торты и пирожные, она ее не забывает, может, откроет свое производство и на дому. Усман всегда хвалил ее «птифуры», она и «мадлены» умеет, как у этого, как его? Писатель.

– Пруст, – говорю я. От чая отказываюсь, выхожу в блеклый полдень. Иду себе, мимо едут трамваи со странными номерами – 14-й, или вообще нелепость – 38-й, таких трамваев не бывает в Самаре; зато у нас первый мороз, и чего, казалось бы, хотеть от конца ноября еще. Вспоминаю старуху со ртом-щелью, невиданные просторы коммуналки, четыре газовые плиты в ряд и Симакову, мать двоих своих и названную мать двоих не-чужих детей.

Это все, в принципе, похоже на начало неизвестно какого романа о любви, или даже детектива, где никто никого вроде бы и не убил, но все умерли в хрустальном порядке, начиная с главной отрицательной героини и заканчивая дворецким. Но откуда у Симаковой дворецкий, думаю я и нашариваю в кармане бумажку с номером банковской карты, в которую она не верит.

художник: Мариам Гарибян

2 комментария на «“Матери, не героини”»

  1. КлаУс:

    хороша страна Болгария..

  2. Ксения:

    Пронзительно! Великолепный слог и потрясающая образность. Очень горький рассказ, цепляющий… Спасибо!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *