Чужая вещь

В середине девяностых моя зарплата составляла четыреста тысяч рублей, высокие ботинки на шнуровке, необходимые по требованиям моды, тоже стоили четыреста тысяч рублей, поэтому кожаной куртки у меня не было. Ну, была, конечно, но уже неактуальная, и я её носила, стыдливо прикрывая обширным платком. Кожаную куртку я надевала на службу, а еще в детский сад, где бедовала моя дочь. А больше я никуда не ходила, но однажды старшая коллега прихлопнула ладонью по крышке стола, рабочий день как раз собирался закончиться, и сказала: так, сегодня в «Экваторе» — ночь длинных ног, мы все должны пойти.

Ночь длинных ног? – спросила первая красавица коллектива.

Да, — отрывисто сказала старшая коллега, — ты как раз в форме.

Первая красавица согласилась, показательно двинув бедром, открытым юбкой на две трети. В руке она держала алюминиевую банку с джин-тоником. Вторую такую же она только что метнула в меня. Я увернулась. Первая красавица вела себя в соответствии со статусом, была капризной, внезапной и приятно стервозной. В общем, мы пошли. У мамы с дочкой я отпросилась, папа уже умер, а у мужа – забыла.

В ночных клубах я до этого была один раз. И то как-то мельком, поэтому я сделала равнодушное и даже пресыщенное лицо светской львицы, уставшей от тусовки. Кстати, слово тусовка я узнала много позднее. Уставшая львица была обязана не удивляться , я легко усмехнулась, сбросила неактуальную куртку, просторный платок и шапку с двумя помпонами, и перебросила гардеробщику за стойку.

Давайте, давайте, — торопила старшая коллега, — пора участвовать.

И мы пошли участвовать. Из напитков были представлены разные, но мы преданно выбрали джин-тоник в алюминиевых банках. К банкам выдавали высокие стеклянные стаканы. Джин-тоник предполагалось перелить из алюминия в стекло, чтобы соответствовать духу заведения. Сам дух заведения разглядеть не очень удалось, потому что было темно, гремела музыка, а еще все жадно курили мальборо, и окрестности тонули в серебряных дымах – да, такие вот благословенные времена.

Ничего, в общем, особенного, ночной клуб как ночной клуб, так часто бывает. Как-то прошло время, первая красавица коллектива отселилась в компанию приблизительно бандитов, старшая коллега достала бумаги и, судя по всему, поднимала договоры. Я слонялась с высоким стеклянным стаканом и пялилась по сторонам, уже тогда я начала подслушивать разговоры, хоть возникали и трудности. Помню, как в дамском туалете я восхищенно открыла рот на реплику очень красивой девушки о том, что новые платья она выбирает со спец. фонариком, чтобы светились в темноте, а её менее красивая подруга отпихнула меня локтем, будто бы это – военная тайна, а может, так и было.

Тут же, близ рукомойника, продавали духи, очень хорошо помню, Champs Elysees от Guerlain, и можно было понюхать флакон в виде опрокинутого конуса, а еще продавали кружевные колготки с рисунком из букетов роз, одна неброская девушка купила четыре пары за мой месячный оклад, хмуро повторяя: задолбало-то всё как.

Первая красавица коллектива дернула меня за рукав. Прикинь, — сказала она, сверкая очами, — сейчас с пацанами в Москву летим.

Зачем, — спросила я.

Шампанского хоть нормального попьем, — сказала первая красавица, брезгливо осматривая мой высокий стеклянный стакан. Старшая коллега оторвалась от договоров и сухо напомнила, что у красавицы есть муж.

Вечно она, — зашептала красавица мне в ухо, — лезет со своим мещанством.

И улетела в Москву.

Мои приключения начались потом, в момент, когда я нашарила номерок и сунула в руку гардеробному работнику. Змеилась небольшая очередь, работник не торопился, но нервничал и советовал всем убираться побыстрее, а то нечем дышать. Про нечем дышать было смешно, учитывая серебристые облака мальборо. Продолжая бормотать проклятья присутствующим, гардеробщик сунул мне в руки куртку. Это была не моя куртка — неактуальная, темно-коричневая, в рукаве платок и шапка с двумя помпонами. Это была роскошная куртка из замши, нежной, как щеки первой красавицы коллектива, короткая и приталенная, причем края её оформлялись изящными разрезами по кругу. Цвет куртка имела густо-фиолетовый, не блеклый, как любят беременные и сумасшедшие, а насыщенный, персидская  сирень и грозовое облако, подсвеченное солнцем изнутри. И как будто этого всего было мало, куртку венчал меховой пышный воротник. Думаю, енот, выкрашенный в разные цвета – клок черный, клок красный, клок черт знает какой. Это была вещь!

Но это не моё, — сказала я недовольному гардеробщику.

А мне-то что, — сказал он.

Это чужая куртка, — сказала я. Но уже тише.

Дайте мою, — вот это я уже почти шептала. Я предавалась мечтам. Таким прекрасным и светлым мечтам о новой жизни в сиреневой куртке с невозможным енотом у лица. Как я приду на работу и все ахнут, особенно один мальчик, нет, особенно два. Как в детсадовской раздевалке противная мамаша Славика, туфли которой никогда не бывают грязными, а тушь – размазанной, так вот она подойдет и спросит про мех. Уважительно спросит. И как куртка будет шикарно смотреться с черными джинсами и высокими ботинками (400 000 рублей), и как вытаращатся зажиточные сотрудники рекламного отдела в Самарском обозрении, и как я круто зайду в буфет на втором этаже офисного здания на ул. Ерошевского, три, и как!.. И как этой осенью наконец-то все начнется заново, и, может быть, в первый раз, ведь кто знает, осенью тоже многое начинается в первый раз.

Я отошла, ведь и вправду, чего задерживаться и мешать гардеробщику ненавидеть человечество.  С курткой в руках вышла на улицу. Надеть не решалась, но была близка, в конце концов, я не крала куртки! Мне её дали. Это знак, а знаки вселенной надо уметь считывать и принимать её подарки тоже надо уметь. От енота волшебно пахло ванилью и чуть-чуть ёлкой. Я взмахнула курткой, намереваясь провздеть в неё руки. Из кармана выскользнул шелковый платок. Упал почти в лужу, я быстро-быстро наклонилась и подняла. Платок был шелковый, расписанный в стиле Эмилио Пуччи – смелые геометрические узоры, широкие маски, чистые цвета, преобладал оранжевый. Еще несколько часов назад платок обнимал чью-то тонкую шею, пахнущую ванилью. Я впихнула его обратно, в карман, выдохнула и пошла донимать гардеробщика. Моя одежда нашлась минут через сорок его неспешных поисков. Замоталась в платок. Натянула шапку. В свои 24 года я считалась у мамы ребенком, и она просила меня ходить в шапке.

Ловила такси на Революционной и плакала, не могла остановиться, хоть причин и не было никаких. Просто чужая вещь. Просто ваниль и немного ёлки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *