Загадочная Пенза Бенджамина Баттона

«Ска­жи­те, а нель­зя было сде­лать так как-нибудь, что­бы Пуш­кин остал­ся жив?» или «Ска­жи­те, а как же бабуш­ка пере­жи­ла смерть люби­мо­го вну­ка?» (о Лермонтове)». 

Вопро­сы, задан­ные экс­кур­со­во­ду в ответ на при­зыв зада­вать вопросы.

Слу­чаи из жизни.

Есть две вещи, кото­рые я очень люб­лю: повесть Довла­то­ва «Запо­вед­ник» и фильм Бала­я­на «Хра­ни меня, мой талис­ман». В обыч­ной жиз­ни, когда я вижу более-менее снос­ный пате­тич­ный пей­заж сред­не­рус­ской поло­сы, нахож­де­ние в пре­де­лах кото­ро­го пред­по­ла­га­ет уми­ле­ние с моей сто­ро­ны, я все­гда отбо­яри­ва­юсь довла­тов­ским (если, конеч­но, есть цени­те­ли вокруг): «Ска­жи­те, это дАли?». Есть ещё тыся­чи вещей, кото­рые я люб­лю. Но две выше­на­зван­ные мне осо­бен­но нра­вят­ся в свя­зи с нашей, гос­по­ди про­сти, неиз­быв­ной любо­вью к Пуш­ки­ну и вооб­ще святыням. 

У меня насту­па­ют вся­кий раз коли­ки при про­смот­ре сюже­та народ­ных гуля­ний по слу­чаю в Бол­ди­но в филь­ме Бала­я­на. Я ниче­го не могу с собой поде­лать. Хотя пред­по­ла­гаю, что при ином рас­кла­де в людях это долж­но вызы­вать про­сто гор­дость за вели­ко­го афри­кан­ско­го поэта, кото­ро­го мы по пра­ву назы­ва­ем солн­цем рус­ской поэ­зии. Вто­ря дру­го­му классику.

Вот, к при­ме­ру, есть у меня такая народ­ная заба­ва. Дело в том, что я на самом деле – это Бен­джа­мин Бат­тон, как утвер­жда­ют мои дру­зья. Ну, то есть я толь­ко после соро­ка впер­вые поеха­ла в сидя­чем вагоне поез­да (воз­мож­но, боль­шая часть чита­ю­щих вооб­ще сла­бо себе пред­став­ля­ет, что такое ездить в сидя­чем от Сама­ры до Моск­вы), нача­ла ходить по музе­ям в сопро­вож­де­нии экс­кур­со­во­да (посколь­ку ребе­нок хочет ходить груп­пой, как все, а не слу­шать безум­ные рас­ска­зы мате­ри о вели­ких поэтах, пере­ме­жа­ю­щи­е­ся нецен­зур­ной лек­си­кой), а так­же я езжу по слу­чаю пять раз в год обще­ствен­ным транс­пор­том. В свя­зи с этим я уве­ре­на: моё вос­при­я­тие дей­стви­тель­но­сти – это Сцил­ла и Харибда тех вре­мен, когда все пере­ста­ли боять­ся непо­нят­ных слов, но еще не пре­сы­ти­лись слож­но­стя­ми бытия.

Так вот. У меня есть народ­ная заба­ва: во всех музе­ях, где я ока­зы­ва­юсь волею судь­бы, я стою до послед­не­го рядом с экс­кур­со­во­дом, что­бы услы­шать вопрос, кото­рый будет задан каким-нибудь тер­пе­ли­вым слу­ша­те­лем в кон­це экс­кур­сии. Все­гда нахо­дит­ся какой-нибудь оча­ро­ван­ный жиз­нью и твор­че­ством вели­ких рус­ских поэтов чело­век, чей разум не отя­го­щен ни школь­ной про­грам­мой, ни после­ду­ю­щи­ми поис­ка­ми себя в слож­ном поэ­ти­че­ском мире. Эти люди все­гда зада­ют вопро­сы, от кото­рых ста­но­вит­ся по-дет­ски весе­ло и охва­ты­ва­ет жела­ние про­сто­го рус­ско­го интел­ли­ген­та поиз­мы­вать­ся над мало­зна­ю­щим собе­сед­ни­ком. Толь­ко не заво­ди­тесь сей­час насчет жела­ний нашей интел­ли­ген­ции: они – эти жела­ния – про­сты и часто сво­дят­ся к измы­ва­тель­ствам над собе­сед­ни­ком. Но я не об этом. Пере­хо­жу к сути. Ибо пре­ди­сло­вие было дол­гим. Не впи­сы­ва­ю­щим­ся в струк­ту­ру: зачин (корот­ко, но ясно), основ­ная часть (аргу­мен­ты и дока­за­тель­ства) и выво­ды (крат­ко и со вку­сом, что­бы до дро­жи в чле­нах пробирало).

Итак. Путе­ше­ствие. Самара-Пенза. 

21 чело­век. Двое из ком­па­нии – сын и кол­ле­га. Услы­шав ответ на вопрос, сколь­ко нас тут, кол­ле­га сооб­ща­ет циф­ру, ты авто­ма­ти­че­ски гово­ришь: «Очко», кол­ле­га довер­чи­во шеп­чет, что­бы я помол­ча­ла, посколь­ку она уже так пошу­ти­ла на пер­роне. Спут­ни­ки мол­ча­ли­во не одоб­ри­ли шут­ку. Дей­стви­тель­но. В тем­но­те начи­наю при­гля­ды­вать­ся к спут­ни­кам. Тем­но­та в плац­карт­ном вагоне еще не тро­нув­ше­го­ся поез­да по при­чине того, что на дво­ре ночь, а гене­ра­тор сел. Роман­тич­но. Сре­ди спут­ни­ков выри­со­вы­ва­ет­ся дама в шля­пе, девуш­ка в шор­тах и неяс­ные муж­чи­ны. Запа­хи пива и рыбы в 11 вече­ра в тем­ном вагоне обру­ба­ют даль­ней­шие фан­та­зии на тему, кто эти люди, с кем зав­тра мы будем в Тар­ха­нах слу­шать экс­кур­со­во­да. Пока я еще не знаю, что в семь часов утра я уже буду слу­шать глав­но­го по туриз­му Пен­зен­ской обла­сти и тихо ерзать от накрыв­ше­го меня ощу­ще­ния, что я ока­за­лась где-то в Совет­ском Сою­зе. Вооб­ще, в любом орга­ни­зо­ван­ном дей­стве, где ты рез­ко ста­но­вишь­ся чле­ном груп­пы, ты уже как бы не хозя­ин себе. И с этим луч­ше сра­зу сми­рить­ся, уйти в свой непро­стой внут­рен­ний мир и думать о каком-нибудь оче­ред­ном любов­ни­ке. Если вы выпус­ка­е­те из рук свой глу­бо­кий внут­рен­ний мир, то им начи­на­ет рас­по­ря­жать­ся окру­жа­ю­щее. В этот раз на про­тя­же­нии дня я при­вы­ка­ла к голо­су экс­кур­со­во­да. Меня не очень затра­ги­ва­ла общая, изоби­лу­ю­щая подроб­но­стя­ми, цеп­ля­ю­щи­ми­ся одна за дру­гую, инфор­ма­ция о Пен­зе, ее жите­лях, тех, кто про­ез­жал в тех кра­ях две, три сот­ни лет назад, о царях, кото­рые соби­ра­лись здесь побы­вать, но по при­чи­нам, свое­об­раз­но интер­пре­ти­ру­е­мым экс­кур­со­во­дом, не побы­ва­ли… Да. Голос экс­кур­со­во­да для аудиа­лов может стать насто­я­щей пыт­кой при про­чих рав­ных обсто­я­тель­ствах. Но ниче­го, ниче­го, гово­ри­ла я себе, засы­пая в авто­бу­се… Не слу­шай… Спи…

Спать не полу­чи­лось. В силу раз­ных при­чин. Во-пер­вых, экс­кур­со­вод про­из­нес­ла сло­во «адюль­тер». «Вы зна­е­те, что такое адюль­тер?» Нет, ну кто же не зна­ет? Купец Коло­коль­чи­ков, «Там­бов­ская каз­на­чей­ша», наве­ян­ная Лер­мон­то­ву бабуш­ки­ны­ми рас­ска­за­ми… Дом, кста­ти, кра­си­вый у это­го Коло­коль­чи­ко­ва в Пен­зе, поз­же, в 19 веке там жил губер­на­тор… Во-вто­рых, тембр у экс­кур­со­во­да всё-таки… В‑третьих, хоте­лось пить и есть. Тут рав­ных кафе «Подо­рож­ник» не было. Запе­кан­ка, кофе по отдель­но­му тре­бо­ва­нию то за 50, то за 25 руб­лей – неважно…

Важ­ны­ми ока­за­лись несколь­ко вещей. Соб­ствен­но Тар­ха­ны. Ну, вы зна­е­те, там умер­ла мама Лер­мон­то­ва, папа был изгнан авто­ри­тар­ной бабуш­кой – впро­чем, я так и не поня­ла за что, а сам Лер­мон­тов там отлич­но рос и мужал сре­ди девиц с бабуш­кой. Во-вто­рых, ужас­но важ­ным ока­зал­ся Наров­чат­ский муж­ской мона­стырь. С келья­ми, выруб­лен­ны­ми в ска­лах. Ниче­го тако­го, каза­лось бы, но не без свя­щен­но­го тре­пе­та. А лич­но я ценю до сих пор нали­чие свя­щен­но­го тре­пе­та в сво­ей жиз­ни. Его нару­шить не могут, а точ­нее – допол­ни­тель­ную важ­ность ему при­дать могут толь­ко лету­чие мыши на потол­ке в кельях. Вооб­ще, вы отлич­но себе пред­став­ля­е­те, что такое лету­чие мыши, кото­рых вы бои­тесь, на потол­ке, в деся­ти сан­ти­мет­рах от вашей голо­вы, а бежать неку­да? Зато потом – про­стор, сказ­ка и интел­ли­гент­ский мазо­хизм по отно­ше­нию к мона­хам: «Сколь­ко вас здесь? Чет­ве­ро? Ааааа…» А кру­гом как мини­мум кило­мет­ра на три такая кра­со­та, что ее не толь­ко с мона­хом разделить…

Нет, конеч­но, там, на пути, не обо­шлось и без ново­де­ла. Куда ж без него. При­ме­ты вре­ме­ни. Дом-музей Куп­ри­на. Ива­на Алек­се­е­ви­ча. Прям в Наров­ча­тах, на ули­це его име­ни. Вос­ста­но­ви­ли. Вышли, пофо­то­гра­фи­ро­ва­ли. Нас даже пре­ду­пре­жда­ли, что никто нам рад не будет. Но нет. Дамы из буду­ще­го музея Куп­ри­на при­гла­ша­ли внутрь: не смот­ри­те, что не доде­ла­но, зато наряд­но и душев­но… Лич­но я вери­ла, чув­ство­ва­ла и содро­га­лась. Вот вы зна­е­те, что про­вин­ция – это некое чест­ное про­стран­ство? Вам гово­ри­ли когда-нибудь, что кури­ца из духов­ки у них вкус­ная, а ново­дел для музея Куп­ри­на – душев­ный и теп­лый, и что дом, в кото­ром люби­ли оста­нав­ли­вать­ся дети Пуш­ки­на и, пар­дон, Лан­ской, – это некий наряд­ный доми­ще-домик, от кото­ро­го и вам не захо­чет­ся ото­рвать взгляд после непри­гляд­ных кра­сот Самар­ской обла­сти? Не гово­ри­ли. И мне тоже. Поэто­му мне было про­сто так хоро­шо. От этих наряд­ных изб и забо­ров, бес­чис­лен­ных цвет­ных колод­цев и зауныв­но­го голо­са оча­ро­ван­но­го сво­им кра­ем экс­кур­со­во­да. Ино­гда мне было смешно. 

А ино­гда мне хоте­лось пла­кать. Когда экс­кур­со­вод в Тар­ха­нах, изу­ми­тель­ная, ста­рой поро­ды, ста­рой заквас­ки, таких­щас­не­де­ла­ют, жен­щи­на гово­ри­ла о тюль­па­нах «бибир­штейн, кото­рые цве­ли при Лер­мон­то­ве», а теперь опять ожив­ших при новой феде­раль­ной вла­сти, кото­рая выде­ли­ла денег на садов­ни­ков. Мне было по-жен­ски и по-дет­ски хоро­шо, когда я дела­ла куко­лок по шаб­ло­ну, обе­ре­ги. Мне было по-под­рост­ко­во­му смеш­но на балу лер­мон­тов­ских вре­мен, когда меня, девуш­ку в кедах и в бор­до­вых шаро­ва­рах пыта­лись при­гла­сить на поло­нез… Мне было по-дет­ски смеш­но, нелов­ко и по-под­рост­ко­во­му кай­фо­во, когда мой шест­на­дца­ти­лет­ний сын пока­зал мне мель­ни­цу и доро­гу перед Тар­ха­на­ми. На неза­мы­ленн­ный взгляд мое­го шест­на­дца­ти­лет­не­го сына – это был Abbey Road. И он не видел осо­бой раз­ни­цы меж­ду вели­ки­ми Лер­мон­то­вым, кото­рый, ока­зы­ва­ет­ся, был класс­ным худож­ни­ком, и люби­мы­ми с дет­ства Beatles.