Три книги от Дмитрия Лисина (Радзинский, Гиголашвили, Данилов)

Мож­но ли состав­лять анто­ло­гии из трёх рома­нов? Конеч­но, нет. Но откро­ве­ние, о кото­ром напи­сал Рад­зин­ский, неиз­беж­но при­во­дит к раз­де­ле­нию на вол­ков и овец в романе Гиго­ла­шви­ли, а толь­ко затем темой писа­тель­ства может стать чистая антро­по­ло­гия через фило­ло­ги­че­ский экс­пе­ри­мент Дани­ло­ва. То есть на тре­тьем, прак­ти­че­ски диа­лек­ти­че­ском эта­пе в раз­ви­тии содер­жа­ния воз­мо­жен тот имен­но фор­ма­лизм, с кото­рым насмерть боро­лись совет­ские вожди. А мы не про­тив и не за, мы за то, что­бы чита­тель выби­рал пра­виль­ные [буд­дий­ский тер­мин] книжки. 

Эду­ард Рад­зин­ский, «Апо­ка­лип­сис от Кобы». 

Аст­рель. : 2012, 20000 экз., 608 стр. 

Рад­зин­ский, несо­мнен­но, при­над­ле­жит к слав­ной когор­те «аль­тер­на­тив­ных» исто­ри­ков. Его исто­рии о Ста­лине настоль­ко же исто­рич­ны, насколь­ко исто­ри­чен был фан­та­сти­че­ский аль­тер­на­тив­но-исто­ри­че­ский роман Фили­па Дика «Чело­век в высо­ком зам­ке». Одна­ко пер­вая кни­га три­ло­гии Рад­зин­ско­го пре­тен­ду­ет на пол­ную досто­вер­ность, хотя бы пси­хо­ло­ги­че­скую. То есть Рад­зин­ский созда­ёт порт­ре­ты исто­ри­че­ских лич­но­стей, аль­тер­на­тив­ные обще­при­ня­тым. Но кого сей­час вол­ну­ет обще­при­ня­тое? Насколь­ко такой вид аль­тер­на­тив­но­сти помо­га­ет про­ник­нуть в тём­ное заку­ли­сье ярко осве­щён­ных учеб­ни­ка­ми исто­рии фак­тов, судить могут не док­то­ра исто­рии, но толь­ко и исклю­чи­тель­но чита­те­ли рома­нов Радзинского. 

«Апо­ка­лип­сис от Кобы» это пер­вая, в основ­ном дово­ен­ная часть эпо­са о луч­шем дру­ге детей и учи­те­ле совет­ских учи­те­лей. Некто Фуд­зи, бли­жай­ший к Ста­ли­ну чело­век, его двой­ник и един­ствен­ный друг, не толь­ко выжил, но и при­слал авто­ру руко­пись в 1976 году. Фуд­зи – это тот, кто зна­ет о Ста­лине всё. Когда чело­век, быв­ший всю жизнь двой­ни­ком вождя, выле­тел из СССР чет­вёр­то­го мар­та 1953 года, толь­ко он один знал при­чи­ну гибе­ли отца наро­дов, толь­ко он один. Он знал о новей­шей игруш­ке Сосо – малень­ком теслов­ском устрой­стве под­слу­ши­ва­ния, он был масте­ром отрав­ле­ний, он знал все сек­ре­ты стра­ны Сове­тов. Это исклю­чи­тель­ное зна­ние цемен­ти­ру­ет инте­рес чита­те­ля, пото­му что неваж­но, суще­ство­вал ли такой чело­век Фуд­зи, важ­но совсем дру­гое. Важ­но, соот­вет­ству­ют ли сек­рет­ные све­де­ния, пере­дан­ные нам Рад­зин­ским от двой­ни­ка Ста­ли­на, нашим соб­ствен­ным сек­рет­ным пред­став­ле­ни­ям о том Вели­ком бес­пре­де­ле 1917–1953 годов. Пото­му что если эти све­де­ния не опро­вер­га­ют наших обы­ден­ных пред­став­ле­ний, то есть не соот­вет­ству­ют нашим зата­ён­ным, почти неосо­зна­ва­е­мым мыс­лям, то зачем нам читать оче­ред­ное изло­же­ние глав­ной крем­лёв­ской биографии? 

Итак, повест­во­ва­ние идёт от лица един­ствен­но­го дру­га, то есть дет­ско­го – и на всю жизнь сото­ва­ри­ща Кобы. Поче­му же спу­стя все­го десять лет после Октябрь­ско­го пере­во­ро­та исто­рия Рос­сии ста­ла био­гра­фи­ей низ­ко­рос­ло­го полу­осе­ти­на Ста­ли­на? Имен­но на этот вопрос пыта­ет­ся отве­тить трак­тат Рад­зин­ско­го. Поэто­му Рад­зин­ский кар­ди­наль­но пере­смат­ри­ва­ет био­гра­фию Кобы (сло­во Джу­га­шви­ли вооб­ще ни разу не появ­ля­ет­ся). Соб­ствен­но, после транс­фи­зи­че­ской био­гра­фии Ста­ли­на, напи­сан­ной Дани­и­лом Андре­евым и актив­но исполь­зу­е­мой Пеле­ви­ным, никто не может по-насто­я­ще­му пере­смот­реть био­гра­фию чело­ве­ка, вхо­дя­ще­го в первую трой­ку миро­вых тира­нов. Но всё-таки. Если у Дани­и­ла Андре­ева в «Розе мира» Ста­лин полу­че­ло­век-полу­де­мон, чело­ве­ко­ору­дие демо­ни­че­ских сил Шада­на­ка­ра, то у наше­го авто­ра отец наро­дов все­го лишь наслед­ник самых кро­во­жад­ных и жесто­ких ази­ат­ских тра­ди­ций. Хотя лозунг «власть любой ценой» утон­чён­ный евро­пей­ский Ниц­ше чрез­вы­чай­но вни­ма­тель­но осмыс­ли­вал в сво­их послед­них трактатах. 

Язык Рад­зин­ско­го несколь­ко сукон­ный, акку­рат­ный такой язык, это вам не «Вор» Лео­но­ва. Писа­тель очень роб­ко под­хо­дит к глав­но­му вопро­су – како­ва при­ро­да стран­ной все­по­дав­ля­ю­щей, беру­щей в раб­ство силы Ста­ли­на. Уже малень­кий Сосо гип­но­ти­зи­ро­вал и наце­пил на крюк ужа­са сво­е­го дру­га, когда сде­лал вид, что это он, непо­бе­ди­мый мсти­тель, заре­зал соб­ствен­но­го отца. Тогда и этот осо­бен­ный жёл­тый взгляд у него появил­ся. Лео­нид Лео­нов такой взгляд назы­вал чёр­но-жёл­тым, тиг­ри­ным, а При­ле­пин в кни­ге «Лео­нов» заме­ча­ет, что един­ствен­ный из всех лич­ных зна­ко­мых Ста­ли­на толь­ко стран­ный, анти­со­вет­ский, чужой писа­тель Лео­нов выдер­жал этот взгляд, выиг­рал игру в гля­дел­ки и выжил притом. 

Схе­ма Рад­зин­ско­го доста­точ­но слож­на – Ленин, Ста­лин и Сольц втро­ём при­ду­ма­ли, как обве­сти цар­скую охран­ку и ста­ли эда­кой трой­ной Мата Хари. Охран­ка дума­ла, что они и депу­тат Мали­нов­ский –насто­я­щие сек­со­ты, но эти люди были ковар­нее чест­ной охран­ки. Эти люди… Эти люди вряд ли люди, вот что при­хо­дит в голо­ву. Но как же так полу­чи­лось? Даже с точ­ки зре­ния под­ме­ня­ю­ще­го тео­ло­гию пси­хо­ана­ли­за про­изо­шла ката­стро­фа – у малень­ко­го Сосо исчез­ла вся­кая связь с обще­че­ло­ве­че­ским «сверх‑я». Ну, а с бого­слов­ской точ­ки зре­ния луч­ше всех опи­сал ситу­а­цию Шала­мов в сво­их лагер­ных адских рас­ска­зах. Шала­мо­ву оче­вид­но было, что сли­я­ние пар­тий­ной идео­ло­гии с уго­лов­ной – неиз­беж­ный путь раз­вра­ще­ния, отвра­ще­ния души чело­ве­ка от сверх­че­ло­ве­че­ских, почти невы­но­си­мых зако­нов морали. 

Дей­стви­тель­но, в рас­ска­зе двой­ни­ка Кобы Фуд­зи самое инте­рес­ное – бес­пре­дель­ное ковар­ство юно­го Кобы, лег­ко беру­ще­го власть в уго­лов­ном сооб­ще­стве тюрь­мы, Тифли­са, Баку, Полит­бю­ро, стра­ны Сове­тов. Был момент, когда пар­тий­цы почув­ство­ва­ли при­сут­ствие Чужо­го, тай­но про­го­ло­со­ва­ли трёх­ста­ми голо­са­ми про­тив, в поль­зу Киро­ва, но всё это было настоль­ко трус­ли­во и с таким заис­ки­ва­ни­ем перед вла­стью Ста­ли­на, что в резуль­та­те погиб­ли все. 

Это чрез­вы­чай­но инте­рес­но, да? Никто не выхо­дил на гуля­ния с лозун­га­ми «Долой воров и убийц!». Про­сто шли вое­вать в армию Кол­ча­ка. Всё было ясно – мало-маль­ски неплос­ких, неуправ­ля­е­мых, нетол­пя­ных людей рано или позд­но вычис­лят и заму­ча­ют в застен­ках НКВД. Для это­го тре­бу­ет­ся толь­ко одно — во гла­ве систе­мы управ­ле­ния дол­жен встать имен­но тот Сосо, кото­рый умо­рил голо­дом первую жену-кра­са­ви­цу, гра­бил бан­ки, почты и неф­те­ба­ро­нов, уби­вал дирек­то­ров цар­ских тюрем и слиш­ком умных марк­си­стов. Нужен тот Сосо, кото­рый взял пар­тий­ное имя Коба, имя люби­мо­го гру­зин­ским наро­дом «спра­вед­ли­во­го» убий­цы из рома­на «Отце­убий­ца». И что харак­тер­но, имен­но Коба довёл до бес­пре­дель­но под­лой кон­ди­ции все зло­ве­щие потен­ци­а­лы, содер­жа­щи­е­ся в пар­тий­ных иде­ях Ленина. 

Сам Фуд­зи – реаль­ный, а не роман­ти­че­ски слад­кий кинош­ный Штир­лиц. Реаль­ный «штир­лиц» это все­гда пона­ча­лу луч­ший друг вождя, а в кон­це убий­ца вождя, как выяс­нит­ся в сле­ду­ю­щих частях три­ло­гии. Это чистиль­щик, уби­ра­ю­щий по все­му миру всех, кто что-то зна­ет, но преж­де все­го Сав­ву Моро­зо­ва и Парву­са, ведь это они источ­ни­ки куп­лен­но­го октябрь­ско­го пере­во­ро­та. Сав­ва Моро­зов, бога­тей­ший купец и завод­чик, постро­ив­ший по про­ек­ту архи­тек­то­ра Ф. О. Шех­те­ля рос­кош­ный особ­няк, кото­рый в насто­я­щее вре­мя при­над­ле­жит Мини­стер­ству ино­стран­ных дел Рос­сии, при­ни­мал гостей и устра­и­вал балы, на кото­рых мож­но было встре­тить Мамон­то­ва, Бот­ки­на, Шаля­пи­на, Горь­ко­го, Чехо­ва, Ста­ни­слав­ско­го, Бобо­ры­ки­на, весь цвет доболь­ше­виц­кой Рос­сии. При этом Моро­зов снаб­жал день­га­ми боль­ше­ви­ков. По вер­сии писа­те­ля он погиб, отка­зав­шись застре­лить­ся, что­бы испол­ни­лось заве­ща­ние в поль­зу боль­ше­ви­ков. «Шизо­фре­ния, как и было сказано». 

Мда, что тут ска­жешь – или балы или боль­ше­ви­ки, одно из двух. Когда руч­ным ста­лин­ским гро­ми­лой, гиган­том Камо застре­лен Моро­зов, когда малень­ким сила­чом и двой­ни­ком Сосо, пра­вой рукой, тай­ным штир­ли­цем Фуд­зи отрав­лен Парвус, финан­си­ру­ю­щий от лица нем­цев малень­кую уго­лов­ную пар­тию, — опа­сать­ся раз­об­ла­че­ний нэ нада – нэт чело­ве­ка, нэт проблемы. 

Миха­ил Гиго­ла­шви­ли, «Захват Московии» 

Экс­мо.: 2012, 5100 экз., 624 стр. 

Ман­фред Бом­мель, сту­дент, фило­лог-русист и Ген­рих фон Шта­ден, даль­ний пре­док сту­ден­та из вре­мён Ива­на Гроз­но­го, автор сред­не­ве­ко­во­го трак­та­та «план захва­та Мос­ко­вии» — вот два глав­ных дей­ству­ю­щих лица в трак­та­те Миха­и­ла Гиго­ла­шви­ли. Очень ско­ро выяс­ня­ет­ся, что аван­тюр­ная исто­рия фон Шта­де­на, испол­нен­ная в сти­ле новел­ли­но, совсем никак не вол­ну­ет чита­те­ля, несмот­ря на хит­ро­сти, ковар­ства и вол­не­ния, чини­мые людиш­ка­ми мос­ков­ско­го цар­ства, несмот­ря на уча­стие во всех эпи­зо­дах новел­ли­но само­го глав­но­го оте­че­ствен­но­го носи­те­ля тём­но­го дара тиран­ства – Иоан­на Гроз­но­го. Может, всё дело в отсут­ствии хоть каких-нибудь ново­стей об этом смут­ном вре­ме­ни, ниче­го ново­го фон Шта­ден не про­из­во­дит, все его при­клю­че­ния пред­ска­зу­е­мы, все эти вне­зап­ные разо­ре­ния, пре­да­тель­ства, обо­га­ще­ния уже где-то были опи­са­ны, и многократно. 

Зато сту­дент, этот ново­не­мец­кий, вполне ска­зоч­ный дурак, выда­ёт насто­я­щие исто­рии, новел­ли­че­ские при­клю­че­ния чистень­ко­го очка­ри­ка напо­ми­на­ют куль­би­ты наше­го неза­бвен­но­го Шури­ка. Конеч­но, это Шурик вполне пор­но­гра­фи­че­ский, учи­ты­вая соч­ный сво­бод­ный язык Гиго­ла­шви­ли. Соб­ствен­но, автор не изме­ня­ет сво­ей при­выч­ке отчёт­ли­во опи­сы­вать мир мен­тов, ведь этот адский мир мен­тов уди­ви­тель­но хоро­шо полу­чил­ся в преды­ду­щем романе «Чёр­то­во коле­со». Отту­да же пере­ко­че­вал глав­ный герой нынеш­не­го рома­на Гурам Ильич Май­су­рад­зе, став­ший в новом тек­сте пол­ков­ни­ком и прак­ти­че­ски хозя­и­ном жиз­ни. Есте­ствен­но, где мен­ты, там и про­сти­тут­ки, при­чём пря­мо в обе­зьян­ни­ке: « О, хоро­шо… Как это хоро­шо! Нем­ки тоже уме­ют это, но дела­ют как робо­ты, меха­ни­че­ски, а тут… то так, то сяк, то пере­сяк… пере­па­ды, пере­ли­зы, пере­со­сы…» — осмыс­ли­ва­ет сту­дент своё вне­зап­ное зна­ком­ство с Алкой. Алка зна­ко­мит фило­ло­га со сво­им кли­ен­том-бол­га­ри­ном и заод­но объ­яс­ня­ет нюан­сы бол­гар­ско­го язы­ка: «По-ихне­му «кур» — это х.., — пояс­ни­ла Алка и цап­ну­ла-царап­ну­ла меня за ширин­ку. – А ты спро­си у него, как ман­да будет по-ихне­му? Вооб­ще умо­ра! Он мне каж­дый день гово­рит: «Пока­жи путку!» 

Но у Ман­фре­да есть и соб­ствен­ная гор­дость, так ска­зать, обще­не­мец­кая: «Я анти­фа­шист, мы объ­ез­ди­ли все конц­ла­ге­ря. Когда я сто­ял в Аушви­це перед чёр­ны­ми печа­ми, мне было до бешен­ства стыд­но, что я при­над­ле­жу к это­му пре­ступ­но­му пле­ме­ни». На самом деле авто­ру никак не уда­лось пока­зать, что так оно и есть, что нем­цы дей­стви­тель­но изме­ни­лись и пока­я­лись после моро­ка и одер­жа­ния гит­ле­ров­ским вре­ме­нем. Автор зачем-то при­ду­мал неких абсо­лют­но выпа­да­ю­щих из тела рома­на грам­мар-наци, кото­рые застав­ля­ют всех писать дик­тан­ты на пред­мет зна­ния рус­ско­го язы­ка, но сами никак не тянут ни на что весо­мо – эсэсов­ское. Когда волею внут­рен­ней логи­ки тек­ста игру­шеч­ным питер­ским наци при­хо­дит­ся раз­ре­зать ножом рот «чуч­ме­ка», не зна­ю­ще­го грам­ма­ти­ки, и выбро­сить его из окна, это ста­но­вит­ся самым натя­ну­тым за уши и несмеш­ным эпи­зо­дом. Нель­зя Сти­ве­на Кин­га сов­ме­стить с Зощен­ко, вот в чём проблема. 

Вот если бы немец­кий писа­тель Гиго­ла­шви­ли вывел обра­зы каких-нибудь ком­со­моль­ских, пре­дан­ных фюре­ру наши­стов из народ­но­го фрон­та «Моло­дая гвар­дия», тогда дру­гое, совсем дру­гое бы дело вышло. А так – роман хорош момен­та­ми отстра­нён­но­го наблю­де­ния при­шель­цем нашей «дури кро­меш­ной», в при­да­чу с неве­ро­ят­ной широ­той натур. Мно­го таких диа­ло­гов фило­ло­га с про­дав­ца­ми моро­же­но­го: « — Вы нашей жиз­ни не зна­е­те. Так пове­лось, что наш царь был хозя­ин всей зем­ли, а весь народ эту зем­лю у него как бы арен­до­вал. Царь делал, что хотел. А куда денешь­ся? Всё это из Визан­тии при­шло, — заклю­чил про­да­вец, пере­да­вая тол­сто­му маль­чи­ку два плом­би­ра. – Не толь­ко дву­гла­во­го орла, купо­ла и ико­ны, а всю систе­му пере­ня­ли. — Бизанц? А вы откуда…так хоро­шо? – уди­вил­ся я (у нас про­дав­цы моро­же­но­го не зна­ют, как сосед­ний горо­док называется)». 

Немец-фило­лог про­сит назы­вать его Фре­дей, и этот Фре­дя напо­ми­на­ет полу­ро­сли­ка Фро­до из глав­ной сказ­ки 20-го века. Толь­ко этот Фро­до, немец­кий полу­ро­слик 21 века, сра­зу попа­да­ет в Мор­дор, где вме­сто гобли­нов пост­со­вет­ская мили­ция, а вме­сто Сау­ро­на вполне маги­че­ский пол­ков­ник Гурам Ильич. 

Пароч­ка весё­лых и муд­рых вете­ра­нов попа­да­ет­ся Фре­де на дет­ской пло­щад­ке. Они, конеч­но, получ­ше выгля­дят, неже­ли бан­да грам­мар-наци. Но и вете­ра­ны у Гиго­ла­шви­ли вполне себе ско­мо­ро­хи. Оче­вид­но, что Гиго­ла­шви­ли уда­ют­ся толь­ко те пер­со­на­жи, в уста кото­рым он вкла­ды­ва­ет свои мыс­ли. Речь комикс-вете­ра­нов пере­на­сы­ще­на народ­но-фило­соф­ски­ми мифа­ми о немыс­ли­мой силе стран­но­стей миро­вой исто­рии. Фре­дин немец­кий рас­су­док поти­хонь­ку ехал, когда он слы­шал от вете­ра­нов такой кон­цен­трат кон­спи­ро­ло­гии: «– Без нас вы бы фиг что сде­ла­ли! Сам Геринг в наших лёт­ных частях учил­ся на Укра­ине! И Ден­ниц! И Розен­берг! Даже сва­сти­ку мы вам дали! – раз­го­ря­чил­ся Павел Ива­но­вич. Вы про Гур­джи­е­ва слы­ша­ли?… Ста­лин вна­ча­ле раз­бой­ни­ком был, абре­ком, день­ги для боль­ше­ви­ков доставал…Банки, почты, инкас­са­то­ров брал… Ну, и этот, Гур­джи­ев, с ним… А потом Ста­лин в рево­лю­цию подал­ся, стал ген­се­ком, а Гур­джи­ев ушёл в Тибет, стал дер­ви­шем… Без Гур­джи­е­ва не было бы ваше­го Туле…» 

Силь­ное свой­ство рома­на – в непре­рыв­ном линг­во­филь­ском пара­но­и­даль­ном бре­де сту­ден­та. Но имен­но так ста­но­вят­ся луч­ши­ми пере­вод­чи­ка­ми, никак ина­че: «Ниче­го не вижу, не слы­шу, не гово­рю… В рус­ском язы­ке отри­ца­ние пра­виль­ное, а у нас нет…Ну, что за фор­ма – ich sehe niemanden, дослов­но – я вижу нико­го, гла­гол сто­ит в пози­ти­ве, а на самом деле дей­ствие долж­но быть отри­ца­ну­то – не вижу нико­го… нет, отри­ца­то,… ведь отри­цать – отриц­нуть? Ох, луч­ше бы прав­да отме­ни­ли глаголы!» 

Но апо­фе­о­зом «Захва­та Мос­ко­вии», несо­мнен­но, явля­ют­ся речи, откро­вен­ные речи эда­ко­го анти-эго (отто­го само­го близ­ко­го писа­те­лю) пол­ков­ни­ка Май­су­рад­зе. Этот гений «уме­ния жить» выда­ёт такие мыс­ли, что, если бы их про­из­нес­ли на митин­ге, про­пи­са­ли в ста­тье и посте, то 282 и про­чие ста­тьи были бы обес­пе­че­ны. А роман­но­му пол­ков­ни­ку-мен­ту мож­но всё. Дру­гое дело, что всё это ста­ло сугу­бой баналь­но­стью и общим местом. 

«- Здесь очень пло­хо пах­нет… опас­но жить ста­ло, в пря­мом смыс­ле… А всё пото­му, что созна­ние у людей на всех уров­нях – пещер­ное, кри­ми­наль­ное, джун­гле­вое… И тро­гло­дит­ство толь­ко уси­ли­ва­ет­ся… Одно на уме: рас­пил-откат-занос… — Я ска­жу вам боль­ше – в Рос­сии уже мно­го веков власть с помо­щью армии, орга­нов и чинов­ни­ков ведёт гено­цид сво­е­го наро­да, рань­ше про­сто кол, висе­ли­ца, руб­ка голов, рас­стре­лы, сей­час – кос­вен­но: умо­ре­ние голо­дом, нище­той, болез­ня­ми, взят­ка­ми, побо­ра­ми… Вооб­ще кри­ти­ку, как все ущерб­ные, не любят: не дай бог прав­ду ска­зать – тут же на дыбы: да как, да мы, да вели­кая дер­жа­ва! Обра­ти­те вни­ма­ние, что сей­час про­ис­хо­дит: супер­ак­тив­ное малое мень­шин­ство суро­во и без­оста­но­воч­но дра­ит и доит в хвост и в гри­ву пас­сив­ное боль­шин­ство, а оно мол­чит. Тако­го рас­сло­е­ния, как сей­час, в Рос­сии нико­гда не было, под­ле­цы-оли­гар­хи выеда­ют стра­ну, как яйцо, а в стране оста­ёт­ся одна скор­лу­па и шелу­ха, без смыс­ла и цели, в виде рабов, льсте­цов, лгу­нов, воров, при­хле­бал и фаль­си­фи­ка­то­ров… Впро­чем, одна цель есть – пожить немно­го до того вре­ме­ни, когда вся нефть и газ будут выка­ча­ны и рас­про­да­ны крем­лёв­ски­ми паха­на­ми напра­во, нале­во, вниз и вверх… Тут малень­кий Гит­лер не поме­шал бы… Рос­сия дича­ет, идёт в тре­тий мир. Она в тупи­ке. Её будут наси­ло­вать и оби­рать до смер­ти бан­ды подлецов…». 

Дмит­рий Дани­лов, «Опи­са­ние города» 

Аст­рель.: 2012, 2000 экз., 256 стр. 

По сути, тек­сты Дани­ло­ва – это новая антро­по­ло­гия. В преды­ду­щем романе «Гори­зон­таль­ное поло­же­ние» писа­тель настоль­ко отстра­нён­но опи­сал соб­ствен­ное поло­же­ние наблю­да­те­ля, что для меня теперь гори­зон­таль­ное поло­же­ние глав­ный мем, харак­те­ри­зу­ю­щий наблю­да­те­ля. В том романе ведь ни одно­го сло­ва-бук­вы «я» не про­зву­ча­ло, это и есть иде­аль­ное состо­я­ние созна­ния, отве­ча­ю­щее за пра­виль­ное наблю­де­ние окру­жа­ю­ще­го и само­го себя. Если ска­зать «я себя наблю­даю», то мож­но сра­зу себя поздра­вить соврам­ши, а если ска­зать «наблю­да­лось нечто» — мож­но себя выве­сти за скоб­ки, нако­нец. Мож­но избе­жать безыс­ход­но­сти про­ти­во­сто­я­ния субъ­ек­та объ­ек­ту, а их обо­их – реальности. 

На сей раз Дмит­рий Дани­лов отпра­вил­ся в зара­нее про­ду­ман­ное путе­ше­ствие. Во-пер­вых, опи­сать город, при­е­хать в город мно­го раз, при­ез­жать каж­дый месяц на про­тя­же­нии года. Зачем? Что­бы город стал как род­ной и вошёл в печен­ки. Во-вто­рых, как и в «Гори­зон­таль­ном поло­же­нии», пол­но­стью выво­дит­ся за скоб­ки сло­во-бук­ва «я», уда­ля­ет­ся вся­кое упо­ми­на­ние эпи­цен­тра лич­но­сти авто­ра-наблю­да­те­ля. Всё вол­шеб­ным обра­зом про­ис­хо­дит само собой. В‑третьих, он дал себе зада­ние ни разу не упо­мя­нуть ни одно­го топо­ни­ма, что­бы про­ис­хо­ди­ло впи­сы­ва­ние в текст толь­ко стран­но заскоб­лен­ных, кросс­ворд­ных опи­са­ний назва­ния горо­да, стан­ций, рай­о­нов, улиц и ста­ди­о­нов: «Рядом с пиц­це­ри­ей обна­ру­жи­лось оди­но­кое так­си. Здрав­ствуй­те, не под­бро­си­те до стан­ции [Фами­лия круп­но­го дея­те­ля большевизма]град? Какой ещё [Фами­лия круп­но­го дея­те­ля большевизма]град? Где это? Назы­ва­ние назва­ния Тако­го-то рай­о­на. Там ещё авто­стан­ция рядом. А, Такой-то рай­он, так бы и ска­за­ли. Три­ста. Поеха­ли. Води­тель, корен­ной мест­ный житель, не знал, что стан­ция в Таком-то рай­оне назы­ва­ет­ся [Фами­лия круп­но­го дея­те­ля большевизма]град».

У меня в ком­пью­те­ре не ока­за­лось ост­рых ско­бок, а плос­кие и тупые скоб­ки для назы­ва­ния назва­ний не под­хо­дят. Этот текст Дани­ло­ва для [в силь­ной сте­пе­ни] нету­пых чита­те­лей. Настоль­ко нету­пых, что я уве­рен, боль­шин­ство [искрен­них] лит­кри­ти­ков, кото­рых мень­шин­ство в самой мик­ро­мас­се лит­кри­ти­ков [по отно­ше­нию к вели­ким мас­сам про­сто кри­ти­ков], — не пой­мут, зачем эти сот­ни ост­рых ско­бок и зачем все эти нуд­ные фигу­ры умол­ча­ния и кросс­вор­диз­ма, при­ме­ня­е­мые к само­му обы­ден­но­му и рас­хо­же­му, само­му неза­мет­но­му и неваж­но­му, к назва­ни­ям, име­нам и про­чей топонимистике. 

Вот это бес­ко­неч­ное назы­ва­ние назва­ний может отпуг­нуть любо­го чита­те­ля, если толь­ко в этом чита­те­ле не воз­ник­нет вопрос – так ли уже не важ­ны и неза­мет­ны хоро­ни­мы, асти­о­ни­мы, урбо­ни­мы, годо­ни­мы, аго­ро­ни­мы, дро­мо­ни­мы, гид­ро­ни­мы, ойко­ни­мы и про­чие гело­ни­мы? Впро­чем, назва­ния рек, гор и болот в романе отсут­ству­ют, пото­му что как вы опи­ше­те в кросс­вор­де реку Вол­гу, напри­мер? Не саму реку, а имен­но её имя, вот в чём вопрос. 

Таким обра­зом, вста­ёт вопрос о гра­ни­цах язы­ка. По мере чте­ния «Опи­са­ния горо­да» воз­ни­ка­ет ощу­ще­ние, что про­ва­ли­ва­ешь­ся в щели внут­ри­ско­боч­но­го вымо­ро­чен­но­го про­стран­ства, никто не спа­са­ет боль­ше истин­ны­ми непе­ре­во­ди­мы­ми топо­ни­ма­ми. Дей­стви­тель­но, нель­зя заце­пить­ся за какую-нибудь реку, назван­ную в честь вели­чай­ше­го миро­во­го него­дяя, а за Вол­гу мож­но заце­пить­ся и даже успо­ко­ить­ся. Впро­чем, раз­га­ды­ва­ние дани­лов­ско­го скан­вор­да для мно­гих чита­те­лей ста­но­вит­ся спа­се­ни­ем. А то при­дёт­ся думать, поче­му имен­но этим зву­ком мы обо­зна­ча­ем имен­но этот предмет. 

Конеч­но, писа­тель на то и писа­тель, что­бы всё под­ряд опи­сы­вать, но до каких сте­пе­ней? Вот смот­ри­те, я сей­час сижу – нет, непра­виль­но, надо ведь без «я» обой­тись. Одна­ко, задач­ка. Попыт­ка сидеть и видеть. Сидит­ся и видит­ся нечто. Вот шкаф. Эх, теперь понят­но сча­стье адеп­тов Каба­лы, при­рав­нял бук­вы циф­рам и сло­жил, вме­сто шка­фа полу­чил чис­ло. Теперь нашёл все сло­ва с таким же чис­лом и попы­тал­ся понять, чем они свя­за­ны смыс­ло­во. Толь­ко вот страш­ная беда и безу­мие – вдруг эти чис­ла-сло­ва ничем не свя­за­ны? Нет, несчаст­ли­вы кабалисты. 

Дмит­рий Дани­лов две­на­дцать раз посе­тил нена­зы­ва­е­мый город, десят­ки раз про­шёл и про­ехал мимо дома №47 по ули­це, назван­ной в честь одно­го из меся­цев, где жил нена­зы­ва­е­мый, но выда­ю­щий­ся рус­ский писа­тель, напи­сав­ший мно­го инте­рес­но­го, напри­мер, такую фра­зу: «В малень­ком бре­вен­ча­том костё­ле было тем­но и холод­но». Так вот, мест­ные кра­е­ве­ды выяс­ни­ли, что тём­ное холод­ное зда­ние суще­ству­ет и поныне, это дом по ули­це, назва­ние кото­рой ука­зы­ва­ет на её бли­зость к заво­ду, назва­ние кото­ро­го сов­па­да­ет с назва­ни­ем одно­го из англий­ских фут­боль­ных клу­бов. Когда чита­ешь такое, сам себе кажешь­ся тём­ным и холод­ным кра­е­ве­дом, заблу­див­шим­ся в трёх строчках. 

А ведь это чрез­вы­чай­но пер­спек­тив­но, стать фило­ло­гом-кра­е­ве­дом, устре­мясь в [стрёмные]тёмно-холодные глу­би­ны нена­зы­ва­е­мой жиз­ни в нена­зы­ва­е­мом горо­де. «Все­ми мыс­ля­ми устре­мясь к буду­щей веч­ной жиз­ни, с пока­я­ни­ем, сокру­ше­ни­ем в соде­ян­ных гре­хах, но и с твер­дым упо­ва­ни­ем на мило­сер­дие Божие…». Ведь ина­че ниче­го не най­ти, не рас­ко­пать и не выяс­нить про устрой­ство нынеш­не­го чело­ве­ка – по той при­чине, что всё вез­де и все­гда уже назва­но. Ты толь­ко обра­тил взор на что-то неопи­су­е­мое, а оно уже дав­но назва­но, а если не назва­но, то ты ниче­го и не уви­дишь. А если не уви­дишь, то как назвать? 

Вот теперь начи­на­ет про­яс­нять­ся метод Дмит­рия Дани­ло­ва, даже если он сам ни в одном сло­ве со мной не согла­сит­ся. Смот­ри­те, в китай­ском язы­ке до сих пор нет сло­ва-иеро­гли­фа «я», зна­чит, в дан­ном слу­чае мы китай­цы, древ­ние люди. Мы, читая Дани­ло­ва, устрем­ля­ем­ся в древ­ность соб­ствен­но­го созна­ния, ста­но­вим­ся чистым вос­при­я­ти­ем, неотя­го­щён­ным зара­нее при­го­тов­лен­ны­ми объ­яс­не­ни­я­ми и само­на­зва­ни­я­ми. Мы умуд­ря­ем­ся соеди­нить­ся с местом сво­ей жиз­ни, с горо­дом, ули­цей, рекой и боло­том, несмот­ря на упор­ное тоталь­ное сопро­тив­ле­ние топо­ни­мов, обра­зо­ван­ных из имён самых отъ­яв­лен­ных него­дя­ев мира. 

Если отвлечь­ся от писа­тель­ских экс­пе­ри­мен­тов, мож­но заме­тить неве­ро­ят­ную откры­тость и при­во­лье дани­лов­ско­го горо­да. Это место, откры­тое всем сло­вам и вет­рам, но в таком месте испы­ты­ва­ешь необъ­яс­ни­мый страх: «Аллея, дере­вья, садо­во-пар­ко­вые кусти­ки. Кра­со­та. Но поче­му-то не хочет­ся здесь сидеть. И дело не в жен­щине, рою­щей­ся в урне. Поду­ма­ешь, жен­щи­на роет­ся в урне. Эка неви­даль. Тем более что она поры­лась-поры­лась и ушла. Про­сто как-то неуют­но. Поче­му-то». При­хо­дит­ся при­знать, что это место давит не толь­ко физи­че­ски, но и фило­ло­ги­че­ски, а ощу­ще­ние про­сто­ра и воли выте­ка­ет из пол­но­го игно­ри­ро­ва­ния писа­те­лем узких рамок при­выч­ных опи­са­ний. Если мы не назва­ли город, ули­цу и себя, есть шанс, что нико­гда не назо­вём, ски­нем гнёт определённости. 

Может ли город обре­сти опре­де­лён­ность и инди­ви­ду­аль­ность, если не назы­вать его по име­ни? Оче­вид­но, да – делаю вывод после про­чте­ния это­го рома­на. Экс­пе­ри­мент, по-мое­му, удал­ся. Дани­лов­ское зада­ние само­му себе выпол­не­но: «Что­бы город стал как род­ной. Что­бы про­пи­тать­ся горо­дом. Что­бы город вошёл в печён­ки». Да и мне, чита­те­лю, он вошёл незна­мо куда, куда-то в глаз­ное дно, этот город. Так и вижу эти пустые три­бу­ны ста­ди­о­на и страш­ные на пустом поле вих­ля­ния дев­ча­чьей груп­пы под­держ­ки. Так и весе­люсь, читая опи­са­ния крас­но­ар­мей­ских пла­ка­тов в экс­по­зи­ции кра­е­вед­че­ско­го музея: «Дед над­ры­ва­ет­ся, баб­ка и внуч­ка, сза­ди ста­ра­ет­ся вер­ная суч­ка. Все поле­те­ли, уда­ри­лись креп­ко, всех нака­за­ла совет­ская реп­ка». Что осо­бо при­ят­но, роман кон­ча­ет­ся креп­ким буд­дист­ским сло­вом: «Надо как-нибудь так сде­лать, что­бы боль­ше сюда не приезжать». 

Напе­ча­та­но с раз­ре­ше­ни­ем. Ори­ги­нал: http://russ.ru/Mirovaya-povestka/Tri-knigi-ot-Dmitriya-Lisina4