До первой звезды

Ино­гда даже страш­но ста­но­вит­ся: сколь можешь вспом­нить людей, фигур, лиц, про­фи­лей или даже хотя бы едва раз­ли­чи­мых уже на фоне вре­ме­ни, но всё ещё про­сту­па­ю­щих отку­да-то очень-очень изда­ле­ка силу­этов. И вот перед самым Рож­де­ством – ещё один спеш­ный набро­сок в блок­но­ти­ке, ещё один наско­ро очер­чен­ный образ.

Арсен­тьич? Это ста­рик такой был-жил в Сара­то­ве. А зна­ком я с ним был исклю­чи­тель­но по рыбо­лов­ным путям-доро­гам. По зим­ним. Ибо рыба­чил он толь­ко зимой. Его зва­ли по-раз­но­му: кто-то «грам­мо­фо­ном» за гром­кий и не к месту чёт­ко раз­да­ю­щий­ся голос с лег­ким потрес­ки­ва­ни­ем, кто-то «буб­нил­кой», кто-то «седым» – поче­му, объ­яс­нять не надо. Но чаще все­го обра­ща­лись к нему имен­но так, по семей­но­му, с отче­ским уважением.

Арсен­тьич нико­гда не уны­вал. Ни когда про­го­рел на вауче­рах, ни когда дено­ми­на­ция гря­ну­ла, ни когда пен­сию на пол­го­да задер­жа­ли… Слов­но герой Беран­же, кото­рый на все жиз­нен­ные невзго­ды отве­чал неиз­мен­ным «А ну их!…», мой ста­рый зна­ко­мый отма­хи­вал­ся от бед, точ­но бы дер­жал в руках не тяжё­лую пеш­ню для про­сту­ки­ва­нья осо­бо опас­ных мест на льду, а лёг­кую изящ­ную шпа­гу. «Да ну их!.. – гово­рит, // «Да ну их!..» – гово­рит, // «Вот, – гово­рит, – поте­ха!» // Ей-ей умру… Ей-ей, умру!.. Ей-ей, умру от смеха!..»

Что это я, о чём это? Арсен­тьич ника­ко­го Беран­же не знал, он не гово­рил сти­ха­ми, герой наше­го с вами сего­дняш­не­го неча­ян­но­го раз­го­во­ра. Он всё опи­сы­вал почти исклю­чи­тель­но на нецен­зур­ном сво­ём уни­каль­ном наре­чии, кото­рое и хотел бы я, может быть, при­ве­сти в при­мер, да слиш­ком потуск­не­ет оно в отры­ве от воль­но­го волж­ско­го льда да холод­но­го вет­ра. Заме­чу лишь, что не име­лось ни одной темы, о коей не смог бы зна­ко­мый мой ста­рик-рыбо­лов рас­ска­зать так забо­ри­сто, так зако­вы­ри­сто и коло­рит­но, что брань пере­ста­ва­ла быть тако­вою, а ста­но­ви­лась едва ли не поэ­зи­ей. Вме­сто поэ­зии буду ста­вить многоточия.

А подру­жи­лись мы с Арсен­тьи­чем и прав­да на льду. Тут надо вам заме­тить, что кле­ва­ло у него все­гда. Там, где дру­гие лови­ли окунь­ков – Арсен­тьич под­ни­мал на свет Божий гор­ба­тых оку­нищ, где мы доволь­ство­ва­лись туск­лы­ми плот­вич­ка­ми, он умуд­рял­ся швыр­нуть вдо­ба­вок к гор­ке замёрз­шей сине­ва­той мело­чи три-четы­ре тем­но­пё­рых под­ле­щи­ка. Мор­мыш­ки делал сам, под­корм­ку изго­тов­лял по сво­е­му соб­ствен­но­му рецеп­ту, моты­ля – и того пере­би­рал осо­бым спо­со­бом и крах­маль­цем пере­сы­пал – чтоб, руби­но­вый, один к одному!

Впро­чем, не о моты­ле теперь речь. Пом­ню, холод­ный-холод­ный день. И снег прям за шиво­рот заби­ва­ет­ся – сухо­ва­тый такой, кол­кий. А Арсен­тьич знай себе потас­ки­ва­ет поло­са­тых оку­ша­ри­ков, да ещё и при­го­ва­ри­ва­ет сво­им постав­лен­ным – с хри­пот­цой – голо­сом на весь залив: «Малень­кая, а при­ят­но! Это­го на уху, это­го на… залив­ное… пущу, а вот это­го… и пожа­рить… не грех…»

Тут, ясное дело, под­хо­дят изму­чен­ные бес­клё­вьем и без­на­дёж­но свин­цо­вой пого­дой рыба­ки – в пер­вый раз, видать, на месте, ещё не зна­ют, что к чему. И к Арсен­тье­ви­чу с расспросами:

– Дед, какая мормышка?

– Лес­ка, что ли, японская?

– В пол­во­ды или со дна идёт?

– На что ловишь-то?

Послед­ний вопрос ста­но­вит­ся и послед­ней кап­лей. Арсен­тьич удив­лён­но и совер­шен­но по-дет­ски невин­но под­ни­ма­ет гла­за на приш­лых людей с ино­стран­ны­ми цвет­ны­ми ледо­бу­ра­ми и отвечает:

– Как на что? Как… на что-то? На хобот, конечно!

Спра­ши­ва­ю­щие сна­ча­ла при­ни­ма­ют за неуме­лую шут­ку эти сло­ва, но никто вокруг не сме­ёт­ся. Мы, при­вык­шие к выход­кам ста­ри­ка, изо всех сил сдер­жи­ва­ем­ся, что­бы не рас­ко­лоть­ся и сосре­до­то­чен­нее, чем обыч­но, гля­дим в луноч­ки. А лун­ки-то ведь – иллю­ми­на­то­ры в лето. В них все­гда, даже в самый лютый глу­хо­зим­ный мороз, вид­на пра­зе­лень живой водицы.

– На хобот, – повто­ря­ет Арсен­тьич для пущей убе­ди­тель­но­сти. – В «Рыба­ке»… вче­ра… брал. Там его… на про­шлой неде­ле завезли.

– А чей хобот? – спра­ши­ва­ет всё ещё недо­вер­чи­во один из новичков.

– А извест­но, сло­но­вий! – объ­яс­ня­ет и это обсто­я­тель­ство Арсен­тьич, выхва­ты­вая из лун­ки оче­ред­но­го оку­ня «на жарёш­ку». – Я в раз­вес брал, три­ста грамм хобо­та… на… всю зиму… хва. Хра­нить в моро­зиль­ни­ке, не раз­мо­ра­жи­вать. А как на рыбал­ку собе­рё­тесь – кусо­чек ножи­ком и строганёте.

– Изви­ни­те, а у вас слу­чай­но не най­дёт­ся немно­го лиш­не­го хобо­та, а то мы ещё не купили…

– Не най­дёт­ся, – стро­го отре­за­ет ста­рик. – Свой… нуж­но… иметь! Вот, видишь, послед­ний кусо­чек долов­лю и домой. О! Опять взял­ся. Малень­кая, а при­ят­но!.. Ещё одно­го – и к баб­ке под бок!

Надо ли объ­яс­нять, что неза­дач­ли­вые рыбо­ло­вы реша­ют сей­час же воз­вра­щать­ся в город за хобо­том, и толь­ко в этот момент обман вскры­ва­ет­ся и сам Арсен­тьич пер­вым пада­ет со сту­ла на снег, не в силах сдер­жать хохот. После не выдер­жи­ва­ем и мы, его попут­чи­ки, а потом и до раз­ве­дён­ной ком­па­нии дохо­дит смысл происходящего.

– А? – сни­ма­ет запо­тев­шие от моро­за очки Арсен­тьич. – Как я вас? А? – Его живые, не оста­нав­ли­ва­ю­щи­еся ни на секун­ду гла­за искрят­ся озор­ным све­том. – Собра­лись уже «за хобо­том». Смыш­лё­ные! Ну вы, мужи­ки, и смышлёные…

…Несколь­ко лет тому, перед Рож­де­ством, пря­мо шесто­го янва­ря, как сего­дня, я видел Арсен­тьи­ча в послед­ний раз. На рыбал­ке, конеч­но. Шёл густой-густой снег. Над озе­ром, за лес­ком, как буд­то бы собра­лись пока­зать фильм и рас­тя­ну­ли огром­ное белое полот­но. Экра­ни­ро­ва­ли, так ска­зать, небес­ное про­стран­ство. Но фильм всё не начи­нал­ся. И мы мол­ча, вре­мя от вре­ме­ни под­ни­мая голо­вы, погля­ды­ва­ли в белую неиз­вест­ность. Арсен­тьич не шутил, не сопро­вож­дал каж­дую пой­ман­ную рыбёш­ку солё­ной шут­кой-при­ба­ут­кой. Он был фрон­то­ви­ком, и был ранен в ногу, и пото­му хро­мал. И часто скры­вал за бран­ны­ми шуточ­ка­ми гри­ма­су боли. И нико­гда не рас­ска­зы­вал о войне. И нико­гда нико­му не жало­вал­ся. И нико­гда не гру­стил. Толь­ко в тот день.

– Ещё по одной пой­ма­ем и к баб­ке под бок! – попы­тал­ся я неук­лю­же раз­ве­се­лить напар­ни­ка его же присказкой.

Он посмот­рел на меня сквозь очки, и толь­ко тут, по оста­но­вив­шим­ся, засто­по­рив­шим­ся гла­зам, я дога­дал­ся, в чём дело. Но уже через мгно­ве­ние Арсен­тьич раз­ма­хи­вал рука­ми и кри­чал на всё озе­ро как совер­шен­ный ребёнок:

– Смыш­лё­ные! Депу­та­ты-то-начальни­ки-то у нас – смыш­лё­ные! Наха­па­ли себе-то, а гово­рят: это… все лишь… неце­ле­вое… рас­хо­до­ва­ние! Смыш­лё­ные! И домой не пой­дём, ни-ни! Рыба­чим до пер­вой звез­ды сего­дня! До пер-во‑й зве-зды-ы-и‑и!