Голая правда

По лест­ни­це на вто­рой этаж, еще один холл, дере­вян­ные сто­лы, ска­мей­ки, за сто­ла­ми жен­щи­ны соеди­ня­ют круж­ки с пивом, перед ними на рас­пла­стан­ных поли­эти­ле­но­вых паке­тах суше­ная рыба.

- Забы­ла тапоч­ки, — гово­рю я, вни­ма­тель­но раз­гля­ды­вая доро­гу через лобо­вое стекло.

- Ну ты кра­сот­ка, — реа­ги­ру­ет подру­га, — как же ты – в баню и без тапо­чек? Давай вернемся.

- Нет, — пуга­юсь я, хочет­ся быст­рее начать бан­ные при­клю­че­ния и быст­рее закон­чить, я не поклон­ник бань.

- Нет-нет, — повто­ряю, — воз­вра­щать­ся – пло­хая при­ме­та. А я, допу­стим, пой­ду – в нос­ках. Да, в нос­ках. И очень удоб­но. У меня плот­ные нос­ки. Махровые.

Подру­га сомне­ва­ет­ся. Баня смот­рит вет­хим фаса­дом на трам­вай­ную оста­нов­ку. Три вывес­ки: «Баня №1», «Мага­зин РОДНИК круг­ло­су­точ­но», «Пра­чеч­ная само­об­слу­жи­ва­ния СВЕЖЕСТЬ».

Оче­ре­ди в кас­су нет, билет сто­ит 155 руб­лей, над око­шеч­ком выве­шен гра­фик жен­ских-муж­ских дней, а так­же прейс­ку­рант цен, вклю­чая скром­ную пози­цию: «ван­на-душ».

- А нет ли у вас слу­чай­но в про­да­же тапо­чек? – про­сто так спра­ши­ваю кас­сир­шу. Кас­сир­ша неожи­дан­но кива­ет в сто­ро­ну мага­зи­на РОДНИК.

В мага­зине РОДНИК, сов­ме­щен­ном с бан­ным хол­лом, доволь­но ожив­лен­но. Муж­чи­на при­об­ре­та­ет несколь­ко буты­лок вод­ки, пожи­лая жен­щи­на подроб­но инте­ре­су­ет­ся коп­че­ным лещом. «Нет, мне 55 руб­лей за голо­ву – доро­го. Давай­те взве­сим что-то менее круп­ное. Да, вот это­го. Нет, сорок два – это тоже дороговато…».

Одно­ра­зо­вые слан­цы выгля­дят стель­ка­ми для обу­ви визг­ли­во-голу­бо­го цвета.

- Вы хоть сло­жить-то их суме­е­те? — свы­со­ка спра­ши­ва­ет про­дав­щи­ца в высо­ком кру­жев­ном колпаке.

При­ни­ма­ет­ся скла­ды­вать стель­ки в слан­цы сама. «Сле­ду­ет вот здесь ото­гнуть, вот тут сде­лать отвер­стие. Потом вот эту штуч­ку про­деть, и по-о-вер­ну-у-уть… И со вто­рым то же самое, ото­гнуть, отвер­стие, про­деть и по-о-верну-у-уть…».

- А вот, к при­ме­ру, — спра­ши­ваю я после слов бла­го­дар­но­сти, — не закро­ют ли баню в бли­жай­шее время?

- Поня­тия не имею, — про­дав­щи­ца рав­но­душ­но меня­ет места­ми кол­ба­су с рыбой в нарез­ке, — совер­шен­но меня не касается.

По лест­ни­це на вто­рой этаж, еще один холл, дере­вян­ные сто­лы, ска­мей­ки, за сто­ла­ми жен­щи­ны соеди­ня­ют круж­ки с пивом, перед ними на рас­пла­стан­ных поли­эти­ле­но­вых паке­тах суше­ная рыба. Смуг­лая, с пре­крас­ным гор­бо­но­сым про­фи­лем горя­чо гово­рит, жести­ку­ли­руя фраг­мен­том рыбы.

«Да ты ее зна­ешь, пре­крас­но зна­ешь – мою стар­шую золов­ку. Она в бане на Самар­ской рабо­та­ет, бан­щи­цей, я поче­му туда и ходить-то пере­ста­ла – толь­ко из-за нее! Опа­са­лась пря­мо смер­то­убий­ства. Или она бы меня в печ­ке сожгла, или я бы ее поло­тен­цем уда­ви­ла. Все его сест­ры — урож­ден­ные змеи. У них даже име­на зме­и­ные: Саш­ш­ша, Маш­ш­ша, Наташшша…».

Вспо­ми­наю важ­ное. Прыж­ка­ми воз­вра­ща­юсь к кассирше.

- А ска­жи­те, пожа­луй­ста, ходят слу­хи, что вашу баню хотят закрыть.

- Не знаю, — удив­ля­ет­ся кас­сир­ша, — не думаю. Как это — закрыть? Мы — ста­рей­шее бан­но-пра­чеч­ное пред­при­я­тие в горо­де. А с дру­гой сто­ро­ны – могут. Место-то золо­тое! Исто­ри­че­ский, мать их, центр.

Раз­де­вал­ка про­стор­ная. Доволь­но люд­но. Желез­ные шкаф­чи­ки с номе­ра­ми, неко­то­рые лише­ны клю­чей, мы отыс­ки­ва­ем функ­ци­о­ни­ру­ю­щий, номер восем­на­дцать. Ключ снаб­жен аптеч­ной резин­кой – удоб­но цеп­лять на руку. Неко­то­рые жен­щи­ны изоб­ре­та­тель­но цеп­ля­ют на ногу, гор­до сту­па­ют, чув­ствуя себя индианками.

Сидят на ска­мей­ках, све­сив­ши мок­рые воло­сы впе­ред, энер­гич­но рас­ти­ра­ют их поло­тен­ца­ми. Сред­ний воз­раст под­счи­тать труд­но­ва­то. Две девоч­ки лет пяти пры­га­ют с кри­ка­ми вокруг кор­пу­са сти­раль­ной машин­ки «Фея», пре­вра­щен­ной в мусор­ный бак. Вдруг одна рез­ко оста­нав­ли­ва­ет­ся и гово­рит: «Вот мы здесь сей­час про­сто вре­мя теря­ем, а мог­ли бы маги­че­ских лоша­док покормить».

Раз­но­об­раз­ные ста­ру­хи. Пере­жив­шие мно­гое жен­ские тела. Пере­кру­чен­ны­ми верев­ка­ми вены на ногах, кожа­ны­ми фар­ту­ка­ми живо­ты, часто спра­ва шра­мы от аппен­дик­то­мии. Навер­ное. Аппен­дикс вро­де бы рас­по­ла­га­ет­ся там. Ред­кие воло­сы, сре­ди мор­щин на лицах выде­ля­ет­ся у кого нос, у кого – гла­за, у кого — ниче­го не выде­ля­ет­ся. Ста­ру­хи бод­ры, весе­лы, нати­ра­ют друг дру­га мочал­ка­ми, парят «на бру­дер­шафт» бере­зо­вы­ми вени­ка­ми, отду­ва­ют­ся и пьют креп­кий чай. Хва­ста­ют­ся детьми, вну­ка­ми, пра­вну­ка­ми, кто как пре­успел или красавец.

«И я тебе ска­жу, моя Леноч­ка – самая кра­си­вая девоч­ка на кур­се. И Арте­муш­ка – самый умнень­кий маль­чик в этой их мод­ной дет­са­дов­ской груп­пе… Он вче­ра собрал из кам­ней и пес­ка модель мира!..»

Зре­лые жен­щи­ны чуть моло­же серьез­ны и даже сер­ди­ты. По виду – рабо­чие уже научи­лись про­мыш­лен­ных пред­при­я­тий. Зво­нят по теле­фо­нам и спра­ши­ва­ют, куп­лен ли хлеб и запла­че­но ли за кабель­ное теле­ви­де­ние, хотя мно­гие уже научи­лись смот­реть онлайн ТВ бес­плат­но. Кис­ло обсуж­да­ют недо­стат­ки ста­ре­ю­щих мужей, сума­сшед­ших све­кро­вей, небла­го­дар­ных детей. Недо­воль­но пьют чай.

«Взя­ла и шварк­ну­ла ее тряп­кой. Нет, вы поду­май­те: при­хо­дит когда хочет, в руке бан­ка это­го их кок­тей­ля, улы­ба­ет­ся… За собой ни посу­ду помыть, ни крош­ки со сто­ла, ни тру­сы постирать!..»

Тру­сы, вокруг мно­же­ство тру­сов, розо­вые пан­та­ло­ны, стрин­ги цве­та бор­до, чер­ные плав­ки, белые в цве­то­чек, кру­жев­ные бикини.

Кру­жев­ные бики­ни – у сле­ду­ю­щей воз­раст­ной кате­го­рии, немно­го­чис­лен­ной — трид­цать-плюс-минус. Два­дца­ти­лет­них пре­лест­ных купаль­щиц обна­ру­жить не уда­лось вооб­ще (обще­ствен­ные бани не их удел). Раз­го­во­ры о рабо­те, путе­ше­стви­ях, ситу­а­ци­ях на доро­гах. Пьют чай из трав, пиво, мине­раль­ную воду без газа. «Заме­ти­ла, когда зимой воз­вра­ща­ешь­ся из лета, то от зага­ра через две неде­ли ниче­го не оста­ет­ся уже».

«Сего­дня день какой-то сума­сшед­ший. Побы­ва­ла на трех сове­ща­ни­ях, общей про­дол­жи­тель­но­стью пять часов два­дцать минут. Гррррр! При­чем все – бес­смыс­лен­ные, без­ре­зуль­тат­ные, про­сто – язы­ка­ми почесать».

На желез­ных шкаф­чи­ках – тем­ные от вре­ме­ни оцин­ко­ван­ные шай­ки. Пере­вер­ну­ты вверх дном. Неко­то­рые – не пере­вер­ну­ты вверх дном. Бан­щи­ца в весе­лень­ком хала­те из сит­ца наво­дит поря­док, пере­во­ра­чи­ва­ет. На нее выплес­ки­ва­ет­ся вода, навер­ное, поряд­ком остывшая.

«Жен­щи­ны! Ну что же вы за жен­щи­ны! Ну надо же жен­щи­нам быть таки­ми женщинами!».

Не замол­ка­ет дол­го. Из ее узко­го рта, фор­мой напо­ми­на­ю­ще­го фигур­ную скоб­ку, сло­во «жен­щи­ны» выпа­да­ет пло­щад­ной бра­нью. Но сле­ду­ет замо­тать­ся в поло­тен­це и надеть вой­лоч­ную шап­ку. (Одно­ра­зо­вые слан­цы уди­ви­тель­но неудоб­ны) Подру­га более деталь­но обду­ма­ла бан­ный наряд – ком­плект цве­та мятой тра­вы из тюр­ба­на и недлин­ной тоги.

Из раз­де­вал­ки дверь в зал для купа­ний. Скольз­кий кафель­ный пол, ряды мра­мор­ных ска­ме­ек, как в като­ли­че­ском хра­ме. Штук восемь душе­вых откры­тых кабин, вода льет­ся посто­ян­но, отре­гу­ли­ро­вать тем­пе­ра­ту­ру вполне воз­мож­но. На мра­мор­ных ска­мьях замо­че­ны вени­ки, густой тра­вя­ной дух, не толь­ко дуб или мож­же­вель­ник, но и отку­да-то мята.

Эпи­зо­дич­но так же густ запах пота, дег­тяр­но­го мыла и хозяй­ствен­но­го тоже. Вели­че­ствен­ная ста­ру­ха воз­ле­жит лицом вниз, над ее спи­ной тру­дят­ся две жен­щи­ны помо­ло­же – невест­ки? Рас­ти­ра­ют мочал­ка­ми, смы­ва­ют серо­ва­тые клоч­ки пены, обма­зы­ва­ют чем-то бурым, похо­жим на болот­ную жижу. Лечеб­ная грязь.

Моло­дая жен­щи­на замер­ла, вытя­нув­шись навз­ничь, взгляд устрем­лен на пото­лок из пане­лей. Ее тело укра­ше­но цвет­ны­ми тату­и­ров­ка­ми, рас­смат­ри­вать непри­лич­но, но обя­за­тель­ную розу я успе­ваю заме­тить. Роза с шипа­ми на пред­пле­чье, рядом вити­е­ва­тая над­пись. Иеро­гли­фы на голени.

На две­ри в пар­ную крас­ным и от руки напи­са­но: ПАРНАЯ, один из сег­мен­тов две­ри тоже закра­шен крас­ным зачем-то. В пар­ной жар­ко, очень жар­ко, беле­сые плот­ные обла­ка, взо­брать­ся нао­щупь, посте­лить на ниж­нюю из полок поло­тен­це, сесть и дышать.

Быва­лые взби­ра­ют­ся выше, машут вени­ка­ми, на голо­вах стан­дарт­ные шап­ки из вой­ло­ка, вяза­ные лыж­ные, плат­ки, апо­фе­о­зом — кол­пак Деда Мороза.

Худая до про­зрач­но­сти девуш­ка объ­яв­ля­ет: «Ну, все, я под­даю без ниче­го». Пле­щет на огром­ную печ­ку водой из объ­е­ми­стой круж­ки, похо­жей на ноч­ную вазу. Сна­ча­ла вро­де бы ниче­го не про­ис­хо­дит, потом удар­ная вол­на дости­га­ет и накры­ва­ет с голо­вой. Схва­тить­ся за гор­ло и бежать.

После позор­но­го отступ­ле­ния дол­го пле­щусь в про­хлад­ном душе, потом жад­но хле­баю холод­ное пиво в пред­бан­ни­ке. Бан­щи­ца про­ти­ра­ет пол влаж­ной тряп­кой. Отве­ча­ет на постав­лен­ный вопрос:

«О закры­тии бани? В смыс­ле, вот этой? Да вы что, жен­щи­на! Чего гово­ри­те-то! Да вы плюнь­те три раза! Хотя, зна­е­те, а пусть бы ее и закры­ли! А то заму­чи­лась здесь за вами подтирать!».

Ухо­дит, гнев­но шар­кая туф­ля­ми без зад­ни­ков. Что-то вспо­ми­на­ет на полпути.

«Ты, может, про рыбал­ку име­ешь в виду? Вон, мужи­ки пове­си­ли объ­яв­ле­ние, митинг. Митинг про­те­ста какой-то, про­тив плат­ной рыбал­ки на Вол­ге. Ты об этом, может?».

Нет, об этом – не я. Я – о бане.