Русский мираж по-французски

22 июня в Сама­ре открыл­ся фести­валь фран­цуз­ско­го доку­мен­таль­но­го кино. Шесть филь­мов, каж­дый из кото­рых пред­став­ля­ет нам совер­шен­но не откры­точ­ную Фран­цию. Фран­цуз­ский режис­сер-доку­мен­та­лист Люк Товэн снял свой дебют­ный фильм не о Фран­ции, а о Рос­сии. Его кар­ти­на рож­да­лась три года в Мор­до­вии, Пари­же и Сама­ре, где Люк живет вме­сте с семьей. Так что мож­но назвать его не толь­ко фран­цуз­ским, но и самар­ским режис­се­ром. Его фильм родил­ся из мно­го­чис­лен­ных поез­док в глухую дерев­ню с под­хо­дя­щим назва­ни­ем Дикий. Его фильм — о рус­ском кре­стьян­стве, о наро­де, кото­рым мы пере­ста­ли быть. Мы печа­та­ем с неболь­ши­ми сокра­ще­ни­я­ми эссе Инны Доро­ни­ной об этом уди­ви­тель­ном филь­ме, а вам, ува­жа­е­мые чита­те­ли, насто­я­тель­но реко­мен­ду­ем — не пропустите.

Пер­вый про­смотр вызвал раз­дра­же­ние и поверг в уны­ние: чернуха.

Поче­му об этом – опять о том, что пло­хо? Зачем так – непри­кры­то, жест­ко. Тен­ден­ция! Опять в Рос­сии все худо. Что, нет ниче­го хоро­ше­го, свет­ло­го? Поис­ки экзо­ти­ки? Того, что про­да­ет­ся о нас на Запа­де? Не нашлось геро­ев, кро­ме без­гра­мот­ной тря­су­щей­ся старухи-мордовки?

Толь­ко поче­му-то захо­те­лось уви­деть этих ста­ри­ков еще, а потом – еще… Что-то заце­пи­ло. Не вби­тое в зем­лю дере­во кор­ня­ми вверх, нет… Что же? Гла­за тети Нюры, тро­га­тель­ные, без­за­щит­ные и – не жалост­ные, нет – жале­ю­щие. Мы не заме­ча­ем этих глаз наших ста­ри­ков, бежим, веч­но заня­тые, веч­но спе­ша­щие – зачем они нам, что про­ку в них! А вот он, автор филь­ма фран­цуз Люк Товен, заме­тил. Каким-то осо­бым чутьем уга­дал глав­ное в нас. Может, инту­и­ци­ей худож­ни­ка, а ско­рее, сво­ей рас­пах­ну­той любо­вью, тре­пет­ной жаж­дой отве­тов на «муча­ю­щие вопросы».

Мы-то ведь уже себя таки­ми вопро­са­ми не муча­ем. И, листая кана­лы теле­ви­зо­ра, навер­ня­ка не задер­жим­ся на том, кото­рый отва­жит­ся пока­зать подоб­ный «нефор­мат»: чего там не вида­ли! Нас боль­ше инте­ре­су­ют цены на квар­ти­ры или сто­и­мость неф­ти на миро­вом рын­ке… Фильм назы­ва­ет­ся «Мираж рус­ской дерев­ни» — вполне эффект­но, экзо­тич­но. Вопрос в дру­гом: что явля­ет­ся при­зра­ком, иллю­зи­ей? То самое «что-то такое», что, по мыс­ли авто­ра филь­ма, все-таки «было»? Или фан­том – мы, непом­ня­щие, раз­ме­няв­шие себя на чужие яркие пла­сти­ко­вые упа­ков­ки? Что дела­ем с деше­во рас­ти­ра­жи­ро­ван­ной рус­ской душой? Под какое вре­мя под­ло­ми­ли ее, не заме­тив это­го? Чем под­ме­ни­ли, да так лов­ко, что и вправ­ду – «а был ли мальчик»?

Фильм Тове­на «слу­чил­ся», то есть воз­ник непред­на­ме­рен­но для само­го режис­се­ра. Неожи­дан­но уви­ден­ная фото­гра­фия пере­вер­ну­то­го дере­ва, неча­ян­ная инфор­ма­ция о деревне, кото­рой нет на кар­те, понят­ный для евро­пей­ца инте­рес к исто­рии кол­лек­ти­ви­за­ции и репрес­си­ям в Cтране Сове­тов – джентль­мен­ский набор сто­рон­не­го наблю­да­те­ля и сюжет для раци­о­наль­но­го, бес­при­страст­но­го ана­ли­за. Но от экра­на исхо­дит такая любовь к «как род­ной бабуш­ке» Нюре, такое ува­же­ние к муд­ро­му Евти­ши­ну, такое бла­го­го­ве­ние перед обре­тен­ной – нашей – при­ро­дой, что пони­ма­ешь: не чужой это взгляд – чело­ве­че­ский – про­зре­ва­ю­щий, а зна­чит, не уни­чи­жа­ю­щий, а врачующий.

В цен­тре филь­ма кре­стьян­ские судь­бы «обре­тен­но­го рая» «рос­сий­ской глу­бин­ки». Вме­сте с авто­ром зами­ра­ем в рас­свет­ной дым­ке: зали­ва­ют­ся пти­цы, сереб­рят­ся дере­вья-испо­ли­ны, рябы­ми поло­са­ми по реке искрит­ся сле­пой дож­дик. Изго­ня­е­мые из рая одна за дру­гой, откры­ва­ют­ся души ста­ри­ков, поки­ну­тых в бро­шен­ной деревне. От эпи­зо­да к эпи­зо­ду част­ные семей­ные исто­рии вырас­та­ют в гло­баль­ную чело­ве­че­скую драму.

Вот глав­ная геро­и­ня филь­ма тетя Нюра рас­ска­зы­ва­ет о сво­ей рас­ку­ла­чен­ной семье, о том, как трех­лет­нюю отец при­вез ее сюда на «этом сун­ду­ке». В печаль­ной пове­сти весь наш тот самый исход. В повлаж­нев­ших гла­зах, в сло­вах такая любовь к отцу! Выслан­но­му, но не слом­лен­но­му, спас­ше­му дети­шек от голод­ной смер­ти, но не загнан­но­му «в пар­тию сил­ком, как в кол­хоз», не кинув­ше­му «уко­ны», пото­му что пом­нил: «мама про­кли­нать будет». И дочь ста­руш­ки Таня под­твер­дит, что в деревне «все спло­че­ние было вокруг деда». С пожел­тев­шей фото­гра­фии, а потом с памят­ни­ка на моги­ле в нас всмат­ри­ва­ет­ся уди­ви­тель­но интел­ли­гент­ное лицо, муд­рые гла­за вопрошают.

Автор не назы­ва­ет сво­е­го сле­ду­ю­ще­го героя по име­ни — Вален­тин. Навер­ное, это и точ­нее: в фами­лии Евти­шин есть что-то жре­че­ское, вклю­ча­ю­щее «слу­же­ние». Он улы­ба­ет­ся, гово­рит высо­ким голо­сом печаль­ные вещи, а гла­за – умные, в них тос­ка: «Уедут, а мы опять со ста­ру­хой вдво­ем. Доро­га была, а теперь нет. Хле­ба не будет – ну чего? Ниче­го… Зем­лю закуп­ля­ют. Тебя кру­гом оку­пи­ли – ты раб». Реа­лист и фило­соф, он посме­и­ва­ет­ся – до ком­ка в гор­ле. Выби­ра­ет дро­ва из полен­ни­цы, хро­ма­ет, и со спи­ны прон­за­ет его бес­ко­неч­ное одиночество.

Как же труд­но при­нять после это­го еще и руко­твор­ный пей­заж, выбран­ный авто­ром, пей­заж оси­ро­те­ло­сти: ржа­вая сеял­ка, ржа­вый вело­си­пед, рас­пла­стан­ный воз­душ­ный змей? Но ведь это совсем по-рус­ски: любовь-жалость? За что же оби­жать­ся на режиссера-иностранца…

Имен­но он столь­ко уви­дел в этих, нет, не сла­бых ста­ри­ках! Каме­ра при­сталь­но всмат­ри­ва­ет­ся в мир людей. Таня и тетя Нюра идут по лесу – насто­я­щие лесо­ви­хи – духи леса. Тетя Нюра сту­па­ет одна по гри­бы. В под­по­я­сан­ной фуфай­ке она сама как ста­рый гриб. Лежа (боль­ные ноги не дер­жат) обры­ва­ет гри­бы, руки так и ходят в этой тра­ве, сухих листьях, ощу­пы­ва­ют, тас­ка­ют гри­бы – какое-то лес­ное суще­ство, кажет­ся, она про­рас­та­ет лесом. Тря­сет орех – силь­но, по-хозяй­ски: «В лес при­хо­жу – чув­ствую себя луч­ше». Мать и дочь гово­рят по-мор­дов­ски, лица оду­хо­тво­рен­ные, и такая в эту мину­ту связь меж­ду ними! Они целост­ны, рас­тво­ре­ны в этом лесе, в этой осе­ни, друг в друге.

Чув­ству­ет­ся тро­га­тель­ная бла­го­дар­ность Тани к мате­ри: «Все дала… Тяже­лая жизнь у нее была». Дол­го гля­дит на фото­гра­фию, мать отту­да улы­ба­ет­ся, а гла­за – пони­ма­ют и жалеют.

Герои филь­ма повто­ря­ют сло­во «все», когда им, негра­мот­ным, некрас­но­ре­чи­вым, нуж­но ска­зать о самом глав­ном. Тетя Валя молит­ся: «Бла­го­да­рю тебя, Гос­по­ди, за все, за все, за все», Таня вспо­ми­на­ет о дедов­ском доме: «…Все сюда при­хо­ди­ли, все соби­ра­лись, …все спло­че­ние было вокруг деда», Евти­шин гово­рит о Диком: «Все, все, тут все». Дикий для них дей­стви­тель­но ВСЕ: мир, кос­мос. Они – не изгнан­ни­ки, они – выбрав­шие вер­ность сво­е­му раю. И в этом глав­ная тай­на, кото­рую ощу­тил Товен, хоть и не сфор­му­ли­ро­вал явно: ведь самое глав­ное про­чи­ты­ва­ет­ся «сквозь».

Рас­трес­ка­лись вет­хие ульи в весе­лень­ком пали­сад­ни­ке тети Вали, а пче­лы все лепят­ся к ним. Немно­го­слов­ная, закры­тая тетя Аня неожи­дан­но заклю­ча­ет свой печаль­ный про­рыв: «И это НЕ спа­си­бо хоть!». Скор­бит Евти­шин, а сам посме­и­ва­ет­ся: «А все живем – вот чего!» Усме­ха­ет­ся тро­га­тель­но-лука­во и вдруг – серьез­но: «Здесь очень хоро­шо!» И как пре­крас­но, как воз­вы­шен­но его лицо в этот момент! Обте­сы­ва­ет топо­ри­ком обо­жжен­ные кир­пи­чи, руки лов­кие, силь­ные, сра­зу непо­нят­но: то ли ста­рик, то ли тонень­кий паре­нек, лихо зало­мив­ший шап­ку набок. Накло­нил­ся у печ­ки, в гла­зах пля­шут отблес­ки огня: сле­зы? Нет, блеск, духов­ная сила и муд­рость! Тетя Нюра с неж­ной гор­до­стью пока­зы­ва­ет на фото себя «с сест­рой по-мор­дов­ско­му», в наци­о­наль­ных костю­мах. Сколь­ко бла­го­дар­но­сти роди­те­лям за желу­де­вый хлеб! И голод­ное дет­ство, осе­нен­ное любо­вью, кажет­ся ей изобиль­ным и счастливым.

А еще они нездешне сми­рен­ны. Их сила в при­я­тии веч­но­го зако­на: «…все оди­на­ко­во жить не могут… бед­ные были и будут… исста­ри веков так было, кому какая судь­ба, началь­ник есть началь­ник.…» Все это без злоб­ной оби­ды, без нена­ви­сти и зави­сти, как у нас, — спо­кой­но, муд­ро и достой­но. Они не ижди­вен­цы – силь­ные – помо­га­ют моло­дым из сво­их гро­шо­вых пен­сий и дохо­дов от хозяй­ства. Они живут, сози­дая ВСЕ, беря же толь­ко НЕОБХОДИМОЕ.

Но они ухо­дят, про­рас­тая лесом, зем­лей, а мы оста­ем­ся. С чем? Этот вопрос не дает покоя авто­ру. Круп­ным пла­ном при­бли­жа­ет он гла­за моло­дых ребят поко­ле­ния вну­ков геро­ев филь­ма. Гла­за хоро­шие, задум­чи­вые, у кого-то на шее кре­стик. Что пом­нят они о пра­де­дах, пер­вых посе­лен­цах, жерт­вах репрес­сий? Нелов­ко, но охот­но пози­ру­ют перед каме­рой – и нече­го им ска­зать. О пере­вер­ну­том дере­ве: «….при­ду­ма­ли отцы наши…» Кто? Кому? Поче­му? – Нет отве­та. Одно толь­ко: «…дере­во валя­лось в воде… пере­вер­ну­ли и вби­ли…» Лег­ко обе­ща­ют рас­ска­зать сво­им детям. А что? О люби­мой деревне – вро­де бы теп­ло, воз­вы­шен­но: «Кни­гу мож­но напи­сать… хоть и не роди­лись здесь, а где душа, там роди­на… тут душа нашла приют».

Каков же пафос фран­цуз­ско­го филь­ма? Дра­ма­ти­че­ский? Да. Тра­ги­че­ский? Да. И все-таки финал жиз­не­утвер­жда­ю­щий. Ведь при­хо­дит вес­на. Тетя Нюра воз­вра­ща­ет­ся в Дикий.

И, кра­си­вая, наряд­ная, быст­ро и лег­ко шага­ет по деревне. Вся све­тит­ся: «В горо­де чужой, не здо­ров­ка­ют­ся. А здесь люди нет – дере­во зна­ко­мое, городь­ба зна­ко­мая – ходишь и раду­ешь­ся. Валя при­шел насве­щать, дав­но уж ждем тебя ждем – не дождем­ся.» Гово­рит о сво­ем при­ез­де зна­чи­тель­но, вкус­но: «… дое­ха­ли позд­но, ночь уже, лег­ли спать» — как о вели­ком воз­вра­ще­нии все­го на кру­ги своя. Навер­ное, и не поня­ла она автор­ской алле­го­рии в вопро­се о пере­вер­ну­том дере­ве как опро­ки­ну­той судь­бе. Не это ведет ее по жиз­ни, нет в ней оби­ды на судь­бу, ее мета­фо­ра иная – дру­гой дуб, живой, кото­рый каж­дый год воз­рож­да­ет­ся вновь.

Люк Товен обра­ща­ет­ся к нам: «Спе­ши­те!..» Ведь оста­нет­ся толь­ко иско­ре­жен­ная колея, потух­нет дом тети Нюры: зам­ше­лые сту­пе­ни, поко­сив­ший­ся забор, кри­вое кры­леч­ко, облу­пив­ша­я­ся изба, неуб­ран­ная… Но все же это – кос­мос. Из кото­ро­го ухо­дит идея. Тогда – хаос, небы­тие. Рас­пол­зет­ся обе­то­ван­ный рай, как отра­же­ние в авто­мо­биль­ном стек­ле див­но-гра­фи­че­ских силу­этов дере­вьев Дико­го из-под бре­зен­та. И тогда мира­жом обер­нет­ся чело­век, кото­рый был – не был.