Мама, мы все сошли с ума

«Про­сти­те, а где тут четыр­на­дца­тое отде­ле­ние? – меня за хля­стик курт­ки креп­ко хва­та­ет жен­щи­на с насто­я­щим тюч­ком на четы­ре узла в руке, — нар­ко­ло­ги­че­ское кото­рое. А то я два­дца­тое пси­хи­ат­ри­че­ское нашла, шестое нашла, а четыр­на­дца­тое не найду».

«Не знаю, — прав­ди­во отве­чаю я, — сама ищу реа­би­ли­та­ци­он­ное. Не встречали?»

Жен­щи­на пере­кла­ды­ва­ет тючок из руки в руку и взды­ха­ет. Реа­би­ли­та­ци­он­ное отде­ле­ние её сыну не све­тит, гово­рит она, и не будет све­тить еще очень дол­го. И вооб­ще непо­нят­но, что с ним делать, от чего, где и как лечить, если в тубер­ку­лез­ном дис­пан­се­ре у него нача­лась белая горячка.

«Дели­рий», — гра­мот­но гово­рит жен­щи­на и немно­го потря­са­ет тюч­ком. В тюч­ке что-то угло­ва­тое и гро­мозд­кое, и мне даже кажет­ся, что это – ста­рин­ная модель теле­фо­на, с дис­ком и витым шну­ром, но зачем бы такую нести в четыр­на­дца­тое отде­ле­ние пар­ню, уго­див­ше­му в переплёт.

Обшир­ная тер­ри­то­рия пси­хо­нев­ро­ло­ги­че­ско­го самар­ско­го дис­пан­се­ра похо­дит на парк: кле­ны, видав­шие виды дубы, дикая ябло­ня сплошь в тем­но-крас­ных пло­дах, ряби­ны спле­лись, газо­ны раз­ной сте­пе­ни под­стри­жен­но­сти. «125 лет на стра­же сто­им на стра­же пси­хи­че­ско­го здо­ро­вья жите­лей горо­да», — ска­жет через пол­ча­са глав­врач учре­жде­ния, Миха­ил Соло­мо­но­вич Шей­фер. Еще он ска­жет, что если каких-то десять лет назад пси­хи­че­ские рас­строй­ства раз­но­го пла­на наблю­да­лись у каж­до­го седь­мо­го рос­си­я­ни­на, теперь – у каж­до­го чет­вер­то­го и поже­ла­ет при­сут­ству­ю­щим этих рас­стройств избе­жать, ну а если что не так – на то есть Миха­ил Соло­мо­но­вич Шей­фер и его больница.

Сто­ит в сопро­вож­де­нии неболь­шой сви­ты мест­ных док­то­ров и пред­ста­ви­те­лей мини­стер­ства здра­во­охра­не­ния, кото­рые пред­ста­ви­те­ли тоже про­из­но­сят неболь­шую речь о важ­но­сти при­вле­че­ния вни­ма­ния обще­ства к про­бле­мам соци­а­ли­за­ции паци­ен­тов дис­пан­се­ра. Реа­би­ли­та­ци­он­ное отде­ле­ние вни­ма­ние обще­ства к себе при­вле­ка­ет раз в год, а соци­а­ли­за­ци­ей и адап­та­ци­ей сво­их под­опеч­ных зани­ма­ет­ся пять дней из семи в неделю.

Каби­нет швей­но­го мастер­ства. У окна – боль­шой про­фес­си­о­наль­ный стол для кроя. Цвет­ные мел­ки раз­бро­са­ны — делать отмет­ки на тка­ни. Мас­сив­ная линей­ка. Мил­ли­мет­ро­вая бума­га, она же — мил­ли­мет­ров­ка. На окне — тря­пич­ная само­дель­ная кук­ла с неж­но рас­кра­шен­ным лицом. На сто­ли­ках вдоль длин­ной сте­ны каби­не­та – элек­три­че­ские швей­ные машин­ки, япон­ские, хоро­шие. Жен­щи­ны скло­ни­ли голо­вы и что-то сострачивают.

«Девоч­ки ко мне при­хо­дят, чаще все­го совсем не умея шить, — гово­рит руко­во­ди­тель­ни­ца швей­но­го про­ек­та, — поэто­му мы начи­на­ем с азов – вот это такая строч­ка, это — такая, заправ­ля­ем нит­ку в маши­ну, осва­и­ва­ем тех­ни­ку без­опас­но­сти… А потом смот­ри­те, какие из них полу­ча­ют­ся заме­ча­тель­ные масте­ри­цы! Вот Ирин­ка у нас, напри­мер. У Ирин­ки нет одной нож­ки, так она одной рукой на педаль давит, а дру­гой все успе­ва­ет рас­пра­вить и сострочить…»

Ирин­ка еще ниже опус­ка­ет голо­ву, повя­зан­ную поло­са­той косын­кой. Такие же косын­ки на всех осталь­ных жен­щи­нах. На ногах – пре­иму­ще­ствен­но китай­ские рези­но­вые тап­ки и обя­за­тель­но нос­ки. Осень уже, листо­пад, холодает.

«У нас ребя­та науча­ют­ся мно­гим нуж­ным вещам, — про­дол­жа­ет руко­во­ди­тель­ни­ца,- шить, вязать… Чаще девоч­ки, конеч­но, но был один муж­чи­на, сей­час он пере­ехал в интернат».

В кули­нар­ном клас­се у пли­ты тол­пят­ся четы­ре жен­щи­ны – фар­ту­ки, косын­ки, пыла­ют щеки и пекут­ся бли­ны. «Это мои самые люби­мые уро­ки, — гово­рит куд­ря­вая жен­щи­на, меч­та­тель­но улы­ба­ясь, — так при­ят­но сно­ва гото­вить. Дома-то, счи­тай, год к пли­те не подходила».

Заду­мы­ва­ет­ся. Пере­во­ра­чи­ва­ет блин, лов­ко ору­дуя ско­во­род­кой. «А то и два», — закан­чи­ва­ет через пау­зу. К бли­нам при­ла­га­ет­ся варе­нье. Гости сму­щен­но отво­дят гла­за. Кажет­ся, что съесть блин – это обо­красть жен­щин и сирот.

Дверь в ком­на­ту «твор­че­ской само­ре­а­ли­за­ции» закры­та, через стек­ло вид­ны общие очер­та­ния людей, непо­движ­но и плот­но сидя­щих на сту­льях. В ком­на­те «тан­це­валь­ной тера­пии» кру­жит под общим газо­вым шар­фом пара, девуш­ка боси­ком, корот­кие тем­ные воло­сы с уси­ли­ем све­де­ны в кон­ский хвост.

«Как там эта ваша, Нико­ла­е­ва, что ли, — спра­ши­ва­ет кол­ле­гу док­тор, мол­ние­нос­ным дви­же­ни­ем под­кра­ши­вая губы пома­дой оттен­ка нюд, — вста­вать-то начала?»

«Да куда там, — машет рукой кол­ле­га, — в пала­ту еду тас­ка­ют. Ну и всё осталь­ное через пень коло­ду. Надо в интер­нат пере­во­дить, конеч­но. Сын её при­хо­дил. Не хочет интер­нат. Гово­рит: это моги­ла для пси­хо­хро­ни­ков. Не за мать, за пен­сию пере­жи­ва­ет. Пен­сия-то у неё нор­маль­ная. Пер­вая груп­па всё же. Он к ней за два года пер­вый раз пришел».

Док­тор пря­чет пома­ду в кар­ман белей­ше­го хала­та. «Свет­ла­на Ива­нов­на сей­час рас­ска­за­ла, в ночь ста­ру­ха сно­ва сбе­жа­ла» — «Кото­рую с поез­да сня­ли?» — «Ну да. Опять искать будем. Я в кар­ту загля­ну­ла – она 1935 года рож­де­ния! А бод­рая, дай бог каж­до­му, даром что загру­жен­ная» — «Ты рецепт-то мой опро­бо­ва­ла, фин­ский суп с гри­ба­ми?» — «Руки не дошли. Еще эта кузи­на при­та­щи­лась, со сво­им вывод­ком… Я по-про­сто­му, кури­цу в рукав и в духов­ку, пусть лопают…»

Одна сту­дент­ка взвол­но­ван­но гово­рит дру­гой: «Так что идею устро­ить в два­дцат­ке хел­ло­уин все очень даже одоб­ри­ли! Надо костю­мы про­ду­мать, что­бы помень­ше тас­кать все­го. Может, ране­ны­ми они будут? Ране­ные кон­фе­де­ра­ты, напри­мер. В оде­я­лах. Кровь там кра­соч­кой изобразим».

При­слу­ши­ва­ясь к бесе­де об орга­ни­за­ции хел­ло­уи­на в отдель­но взя­тых пала­тах пси­хо­нев­ро­ло­ги­че­ско­го дис­пан­се­ра, спус­ка­ем­ся по кру­той лест­ни­це, мимо свод­ча­то­го высо­ко­го окна, выхо­дим в парк, сно­ва листья, сно­ва под­гни­ва­ю­щий дикие ябло­ки под нога­ми, впе­ре­ди глав­ный врач, ведёт в адми­ни­стра­тив­ный кор­пус, где будет дан спек­такль. Арт-тера­пия, четы­ре года назад зани­мать­ся с паци­ен­та­ми пред­ло­жи­ли Заслу­жен­но­му арти­сту Рос­сии Оле­гу Бело­ву, кото­ро­го после инсуль­та из теат­ра дра­мы вынуж­де­ны были уво­лить. Со сво­ей женой Гали­ной он взял­ся за дело. Пер­вой зри­те­лей встре­ча­ет Гали­на. Она в кон­церт­ном пла­тье, воло­сы затей­ли­во уло­же­ны. Тор­же­ствен­ный, празд­нич­ный вид, пото­му что — гене­раль­ная репе­ти­ция, зри­те­ли, и так и долж­но быть в теат­ре, юбка в пол и колье на шее.

Гали­на Бело­ва рас­ска­зы­ва­ет, что в роли помре­жа она зани­ма­ет­ся всем: под­би­ра­ет костю­мы, рек­ви­зит, деко­ра­ции, ста­вит свет. За четы­ре года поста­ви­ли пять спек­так­лей. Пер­вый назы­в­вал­ся «Вечер рус­ской поэ­зии», пер­вая часть – по Пуш­ки­ну, вто­рая – по Михал­ко­ву. Со спек­так­лем выез­жа­ли в Моск­ву. Вто­рым стал «Мед­ведь», по Чехо­ву. Тре­тьим – «Новые при­клю­че­ния сол­да­та Ива­на Чон­ки­на», потом – «Иван Тер­кин». Сей­час ста­вят «Женить­бу», а гене­раль­ная репе­ти­ция будет — «Мед­ве­дя».

Оле­га Белов, синий бар­хат­ный пиджак, орден­ский знак на гру­ди, рас­ска­зы­ва­ет, в чем осо­бен­ность теат­ра «Счаст­ли­вый слу­чай» и поче­му он так назы­ва­ет­ся. «Одна девуш­ка, — гово­рит он, — ска­за­ла мне, что рань­ше не мог­ла и пред­ста­вить, что будет со мной не то что раз­го­ва­ри­вать, но и рабо­тать как актри­са. Это какой-то счаст­ли­вый слу­чай, гово­рил она».

Рас­ска­зы­ва­ет, что зада­чи сде­лать из паци­ен­тов арти­стов ника­кой нет, а есть жела­ние помочь спра­вить­ся с адап­та­ци­ей после болез­ни и, может быть, узнать, полу­чить себе новую и инте­рес­ную жизнь. Театр – это новая и инте­рес­ная жизнь. Толь­ко если в обыч­ном теат­ре, — гово­рит Белов, — когда артист уволь­ня­ет­ся, допу­стим, это все­гда непри­ят­но­сти, про­бле­мы с вво­дом ново­го чело­ве­ка, все недо­воль­ны, тягост­ная атмо­сфе­ра, кри­вые лица. А у нас – наобо­рот. Если чело­век выпи­сы­ва­ет­ся и выхо­дит из труп­пы, это каж­дый раз – сча­стье и боль­шая радость. Поэто­му наши спек­так­ли – живые орга­низ­мы, не засты­ва­ют ста­тич­но, меня­ют­ся репе­ти­ция от репе­ти­ции, показ от показа.

Вот пье­са «Мед­ведь», — гово­рит Белов, — там же три все­го пер­со­на­жа, Попо­ва, Смир­нов и Лука. А мы сво­ей волей при­ду­ма­ли и вве­ли еще и кре­стьян дома Попо­вых, и они пре­крас­но задей­ство­ва­ны во всем спектакле.

Арти­сты-кре­стьяне как раз про­ха­жи­ва­ют­ся перед задер­ну­тым зана­ве­сом – две жен­щи­ны, двое муж­чин, кор­ре­спон­ден­ты мест­ных кана­лов хотят взять у арти­стов интер­вью, одна из жен­щин выхо­дит в кори­дор и вско­ре слыш­но, как она поет: а пче­лоч­ка зла­тая, а что же ты жужжишь!

И хоть для нас глав­ное – не резуль­тат, не конеч­ный про­дукт, а про­цесс, — гово­рит Белов, — нам очень нуж­ны зри­те­ли. Театр не может быть без зри­те­лей. Спа­си­бо, — гово­рит Белов, — что пришли.

И мы смот­рим спек­такль. Смот­рим, пре­ду­пре­жден­ные, что арти­стов вбли­зи фото­гра­фи­ро­вать нель­зя, и фото­гра­фии выкла­ды­вать в соц­се­ти тоже не надо, пото­му что это ведь не обык­но­вен­ные арти­сты и не обык­но­вен­ный спек­такль. Смот­рим со всей вни­ма­тель­но­стью и обе­ща­ем себе, что будем отыс­ки­вать объ­яв­ле­ния о пре­мье­ре «Женить­бы» и непре­мен­но пой­дем, пото­му что театр не может без зри­те­лей. И, может быть, и вправ­ду пой­дем, и это будет самое правильное.

PS Уже на выхо­де, у глав­ных ворот, где пар­ку­ет­ся каре­та «ско­рой помо­щи» и подъ­ез­жа­ет еще одна, сно­ва встре­чаю утрен­нюю жен­щи­ну, иска­тель­ни­цу четыр­на­дца­то­го отде­ле­ния, в руках неиз­мен­ный тючок – бед­ный, на четы­ре узла. «Ниче­го ново­го, — гово­рит она, буд­то бы мы и не пре­ры­ва­ли раз­го­во­ра, — наорал на меня. Смер­ти, гово­рит, моей хочешь. Не лечишь меня. Нака­ча­ли уже все­го. Взгляд стек­лян­ный. Еле голо­ву под­ни­ма­ет. Вый­ду, гово­рит, вы у меня попля­ше­те. Всё, как обыч­но». Машет про­щаль­но паль­ца­ми и бре­дет к трам­вай­ной остановке.

фото: Анар Мовсумов