Ярмарка смирения

Ярмар­ка на пло­ща­ди Куй­бы­ше­ва, вос­крес­ный пол­день: ано­маль­но холод­ная пого­да авгу­ста сти­му­ли­ру­ет горо­жан еще боль­ше шур­шать буры­ми листья­ми, еще боль­ше повя­зы­вать на шею раз­но­цвет­ных шар­фов, поку­пать кар­то­фе­ля сор­та «ско­ро­спел­ка», яблок «дочь папи­ров­ки» и сви­ных ребер. Ярмар­ка шумит, крик­ли­во бро­са­ет в лицо посе­ти­те­лям обрыв­ки цен на белых дере­вен­ских кур и смуг­лых уток. Здесь ста­вят само­вар, а здесь все жела­ю­щие могут оце­нить финал рос­кош­ной пере­бран­ки тор­го­вок зеле­нью: сто­ро­ны не могут дого­во­рить­ся, как луч­ше раз­ме­стить при­лав­ки, что­бы доступ поку­па­те­лей к ним был оди­на­ко­во удо­бен. Зада­ча не име­ет реше­ний в целых нену­ле­вых числах.

Изящ­ный укроп колы­шет­ся вет­ром, ажур­ная кин­за пах­нет даль­ни­ми стран­стви­я­ми, пет­руш­ка успо­ка­и­ва­ю­ще пат­ри­ар­халь­на, пастер­нак блед­не­ет в срав­не­нии с ярко-оран­же­вой морковью.

«Это мор­ковь сор­та Амстер­дам­ска. Исклю­чи­тель­но вита­мин­ная! Да вы всю зиму буде­те грызть эту мор­ковь, без вся­ких там апель­си­нов-шман­да­ри­нов!» Не уточ­няя, что такое шман­да­ри­ны, ста­ру­ха в чуть вытер­том, но все еще пре­крас­ном орен­бург­ском плат­ке берет три кило­грам­ма Амстер­дам­ски. Чуть улы­ба­ет­ся. «Вы чер­тов­ски пра­вы, голуб­чик, насчет апельсинов».

Капу­ста трех вари­ан­тов — бело­ко­чан­ная, цвет­ная и крас­но­ко­чан­ная сло­же­на пест­ры­ми съе­доб­ны­ми гру­да­ми. «Вме­сто капу­сты и вме­сто брюк­вы мёрт­вые голо­вы про­да­ют», — вдруг гово­рит ста­рик, кото­рый вооб­ще-то постав­лен петь пес­ни под гар­монь. Но он отвле­ка­ет­ся от гар­мо­ни, осво­бож­да­ет рот от раз­луч­ни­цы-раз­лу­ки, и чита­ет Гумилева.

Худой мужи­чон­ка празд­нич­но нетрезв, но ответ­ствен­но выпол­ня­ет супру­же­ский долг, тас­ка­ет сум­ки, пол­ные ово­щей, свер­ху вино­град, а еще мешок лука через пле­чо. В один момент состав­ля­ет всю свою ношу, что­бы пере­дох­нуть, пых­тит «уффф», цеп­ля­ет руку жены и быст­ро целу­ет ее запястье, полу­скры­тое ман­же­той спор­тив­ной куртки.

«А чего это ваш поми­дор сто трид­цать руб­лей, а кру­гом такие же по шесть­де­сят пять?» — «Где такие же? где такие же? Это мой лич­ный поми­дор, я его все лето рОсти­ла, бело­крыл­ку паль­ца­ми соби­ра­ла, ног­тя­ми дави­ла! А вы хоти­те, что­бы я его вам за шесть­де­сят пять даром отда­ла! Вы еще с моим мужем попро­си­тесь пере­спать!» — «Да мне сво­е­го девать неку­да, хозяй­ка» — «Ну лад­но, отдам за сто, сколь­ко возь­мешь? Мой поми­дор – он же слад­кий! Это же насто­я­щая еда, мы всю осень на поми­до­ре, все лето на помидоре…».

Пара из жен­щи­ны лет соро­ка с кра­си­вым, но уста­лым лицом и муж­чи­ны чуть постар­ше, ужас­но недо­воль­ным. Жен­щи­на любов­но при­смат­ри­ва­ет букет из лав­ро­вых веток. Лав­ро­вые листья иде­аль­ной фор­мы глян­це­ви­то поблес­ки­ва­ют. Муж­чи­на кри­ти­че­ски отно­сит­ся к её выбо­ру: «Надо ори­ен­ти­ро­вать­ся на аро­мат, не на внеш­ний вид. Вот этот твой веник, он же не пах­нет ничем, как пено­пласт». Муж­чи­на зануд­ли­во нюха­ет каж­дую лав­ро­вую ветвь, пере­би­ра­ет в кор­зине корот­ки­ми паль­ца­ми, воро­шит, выцеп­ля­ет новую, с лицом упря­мым и зло­па­мят­ным машет перед носом жен­щи­ны. «Смот­ри!» — выды­ха­ет свысока.

Про­хо­дят далее. У хлеб­но­го при­лав­ка жен­щи­на наце­ли­ва­ет­ся было на завар­ной ржа­ной, пре­дель­но гла­мур­ный, с чер­но­сли­вом и оре­ха­ми, но муж­чи­на тор­мо­зит ее локоть и гово­рит: «Гос­по­ди, Ира, ну что ты веч­но норо­вишь меня накор­мить из помой­ки. Вот! Про­стой кир­пич, без затей, все сыты и доволь­ны». Жен­щи­на послуш­но опла­чи­ва­ет кир­пич, чуть осев­ший. Муж­чи­на, одна­ко, не успо­ка­и­ва­ет­ся. Ему хочет­ся пого­во­рить. Ему хочет­ся научить жен­щи­ну. Как это обид­но, что она про­жи­ла столь­ко-то лет и не зна­ет эле­мен­тар­ных вещей! К при­ме­ру, вот сыр сле­ду­ет все­гда поку­пать про­из­вод­ства горо­да Беле­бей, и нико­гда – Гадяч. А арбуз дол­жен быть арбу­зи­хой. Этот факт мож­но опре­де­лить тем-то и тем-то спо­со­ба­ми. Таш­кент­ские дыни все одно нико­гда не доез­жа­ют целы­ми до наших широт, и поэто­му не сто­ит тра­тить день­ги. Луч­ше купить чер­ни­ки, для зре­ния. О, ты хочешь бара­ни­ну! Но ведь бара­ни­ну лег­ко испор­тить неуме­лой готов­кой, моя быв­шая жена про­де­лы­ва­ла это сот­ни раз, пока я…

Лицо жен­щи­ны подер­ги­ва­ет­ся рядом мел­ких гри­мас. Буд­то бы незна­чи­тель­ный ветер чуть потре­во­жил воды боль­шо­го озе­ра, вро­де бы утих, но не утих, и обра­зу­ют­ся вол­ны, нака­ты­ва­ют на берег, и рушат в щепы ветхую ска­мей­ку, еще хра­ня­щую песок тен­нис­ных тапок юных купаль­щиц. И жен­щи­на уже при­от­кры­ва­ет рот, что­бы выпу­стить на волю сло­ва, что сочи­ня­ла послед­ние меся­цы, что­бы они отхле­ста­ли муж­чи­ну по холе­ным щекам, по выбри­то­му под­бо­род­ку и ярко-розо­вым губам. Но нет, гло­та­ет сло­ва обрат­но, они пада­ют в желу­док, где их при­выч­но рас­тво­ря­ет соля­ная кис­ло­та. «Надо бы «рен­ни» купить, — гово­рит жен­щи­на, мор­щась, — изжо­га опять.

Про­дав­щи­ца кол­бас­ных изде­лий одной рукой взве­ши­ва­ет «кра­ков­скую» кол­ба­су, дру­гой отме­ри­ва­ет три­ста грам­мов ган­но­вер­ских соси­сок, тре­тьей под­счи­ты­ва­ет сда­чу на каль­ку­ля­то­ре, чет­вер­той велит под­соб­но­му рабо­че­му вот эти ящи­ки отта­щить в сто­ро­ну, пятой отве­ча­ет на вопрос о цено­вой поли­ти­ке ком­па­нии, шестой раз­го­ва­ри­ва­ет по теле­фо­ну: «Андрю­шень­ка, доб­рый день. Проснул­ся? Вот и хоро­шо, вот и умнич­ка, возь­ми на кухне сыр­нич­ки, я их блю­деч­ком накры­ла, чтоб не завет­ри­ли, а еще мор­ко­воч­ка тер­тая со сме­тан­кой… Что? Где Поли­на, спра­ши­ва­ешь? Поли­на ушла к Алене, до двух часов… Пере­стань. Ну, пере­стань, Андрю­ша, это я ее отпу­сти­ла, не гово­ри так. Ниче­го осо­бен­но­го, всем девоч­кам нуж­но общать­ся с подру­га­ми… Мате­ма­ти­ку я у нее вче­ра про­ве­ря­ла, все выпол­не­но. И рус­ский тоже. Нет! Нет, Поли­на не вырас­тет шлю­хой. Она не забе­ре­ме­не­ет в пят­на­дцать. И сем­на­дца­ти­ле­тие не встре­тит в пуб­лич­ном доме. Успо­кой­ся. Зна­ешь, что я тебе ска­жу. Ты про­сто выставь это мусор­ное вед­ро за дверь, я при­ду, и сра­зу выне­су, не беспокойся».

На фоне деко­ра­ций из вялых бакла­жа­нов обни­ма­ют­ся две жен­щи­ны. Слу­чай­ная встре­ча, неча­ян­ная радость, дого­ва­ри­ва­ют­ся о визи­те в гости: «Ну, сей­час мое­го мужи­ка с кар­тош­кой в погреб отпра­вим и тогда к тебе! Твой-то дома?» — «Да дома, боле­ет с похме­лья» — «Что ли гулял?» — «А чего ему, мне крест­ная день­ги ж на день рож­де­ния пода­ри­ла, так он пошел вче­ра и купил мне в пода­рок какой-то там джин, что ли, пах­нет елкой, лит­ро­вый пузырь» — «И что?» — «Что-что, боле­ет, гово­рю. Сей­час вот хочу ему кефир­чи­ку и чуть водоч­ки» — «Свя­тое дело».

Жен­щи­на – основ­ной элек­то­рат, целе­вая ауди­то­рия и фокус-груп­па, для нас раз­ра­ба­ты­ва­ют­ся тек­сты к реклам­ным роли­кам, для нас кан­ди­да­ты в депу­та­ты цеп­ля­ют гал­сту­ки и колют боток­сом пере­но­си­цу. Наша сла­бость извест­на, наша сила в конеч­но­сти пери­о­да сми­ре­ния – никто не назо­вет день, когда кор­мя­щая пору­ган­ная рука пре­кра­тит ути­рать сле­зы, но раз­мах­нет­ся для поще­чи­ны. А сей­час вос­кре­се­нье, бушу­ет ярмар­ка, солн­це тол­ком не взо­шло, но сядет через несколь­ко часов, что­бы город мог отбра­сы­вать заре­во сво­их огней в кос­мос и дальше.

«Купи­те шта­ны, шта­ны для пол­ных! Чер­ные, сто пять­де­сят руб­лей, чистая шерсть, покой­ный муж ни разу и надеть-то не успел, бедняга».

«Кры­са, прак­ти­че­ски шин­шил­ла, очень смыш­ле­ная. Изда­ет зву­ки, напо­ми­на­ю­щие чело­ве­че­скую речь! Ста­нет вашим луч­шим дру­гом и скра­сит пред­сто­я­щие зим­ние вечера».