Mea culpa

Несколь­ко раз я пыта­лась дого­во­рить­ся о встре­че с посе­ти­тель­ни­ца­ми цен­тра помо­щи жерт­вам наси­лия в семье, но без­успеш­но. Вы сами, гово­ри­ли мне раз­ные жен­щи­ны оди­на­ко­вые сло­ва, вы сами сде­лай­те что-нибудь. Сде­лай­те для нас! Напи­ши­те что-нибудь такое. А мы будем читать. Мы будем думать. Мы не хотим ни о чем раз­го­ва­ри­вать с вами. Мы вооб­ще не хотим раз­го­ва­ри­вать. И тогда я вспом­ни­ла. И напи­са­ла «что-нибудь такое». И отпра­ви­ла пись­мом одной респон­дент­ке. Она отве­ти­ла очень быст­ро. Я уди­ви­лась отве­ту, пото­му что это были три послед­ние сло­ва мое­го рассказа.

Она может зай­ти в любое вре­мя: поло­ви­на вось­мо­го утра вос­кре­се­нья, от рез­ко­го звон­ка угрю­мо про­сы­па­ют­ся домо­чад­цы, щурясь на яркий свет, и даже чай­ник гре­ет­ся неохот­но. Она пря­чет гла­за, сни­ма­ет паль­то, длин­ные рука­ва сви­те­ра доста­ют до кон­чи­ков паль­цев – у нее вся одеж­да с длин­ны­ми рука­ва­ми. Или два часа ночи, теле­фон на сто­ле виз­жит и под­пры­ги­ва­ет, в труб­ке она, зво­нит от подъ­ез­да, уже вни­зу, сбив­чи­во изви­ня­ет­ся; и сно­ва чай­ник, пону­ка­е­мый нетер­пе­ли­вы­ми взгля­да­ми, не торо­пит­ся заки­пать. Она высту­па­ет из тем­но­ты, и раз­би­тая твер­дым тупым пред­ме­том губа кри­вит­ся, изоб­ра­жая улыбку.

Пер­вым из муж­чин Олю уда­рил Игорь, ей тогда было пят­на­дцать лет, Иго­рю – шест­на­дцать, и вряд ли его кто-то бы назвал муж­чи­ной, учи­ты­вая незна­чи­тель­ность габа­ри­тов. Одна­ко Олю он пре­боль­но стук­нул по лбу, и лоб потом мину­ты две отча­ян­но гудел, она даже испу­га­лась и запла­ка­ла, но несиль­но. Попла­кав, ска­за­ла оби­жен­но: соба­ка! Так она ругалась.

Нача­лось все из-за ерун­ды: Оля шла по ули­це. Оля часто ходи­ла по ули­це, она люби­ла про­гул­ки, осо­бен­но, когда мож­но было снять шер­стя­ную про­тив­ную фор­му. Фор­му Оля пре­зи­ра­ла, ей совер­шен­но не шла эта убо­гая юбка, и этот нищен­ский цвет, и каж­дый день в кон­це мая она обе­ща­ла себе нико­гда боль­ше и топ­та­ла пла­тье. Этот май не был исклю­че­ни­ем, Оля над­ру­га­лась над фор­мой, а белый ней­ло­но­вый фар­тук вооб­ще рас­пла­ви­ла, пах­ло отвра­ти­тель­но, зато выгля­де­ло мета­фо­рич­но. После все­го это­го мож­но было пере­одеть­ся во что-нибудь лео­пар­до­вое, и гулять, и Оля гуля­ла. Во всем лео­пар­до­вом. Вдруг рядом оста­но­вил­ся авто­мо­биль, это была новая модель волж­ско­го авто­за­во­да, ее назы­ва­ли «девят­ка». Из «девят­ки» вышел парень, на ходу при­ку­ри­вая бол­гар­скую сига­ре­ту «стю­ар­дес­са». Он веж­ли­во обра­тил­ся к Оле, назы­вая ее «малыш­ка», и пред­ло­жил под­ве­сти по любо­му адре­су. Он так и ска­зал: «по любо­му адре­су, малыш­ка!», и Оля пару минут подер­жа­ла пау­зу, рас­ка­чи­ва­ясь с пят­ки на носок, одна­ко, потом вспом­ни­ла о мани­а­ках. Олю ино­гда пре­сле­до­ва­ли не очень страш­ные мани­а­ки, но за этот год нор­ма по ним была уже пере­вы­пол­не­на. Оля отри­ца­тель­но пока­ча­ла голо­вой, и ее свет­лые воло­сы, кру­то наче­сан­ные, тоже пока­ча­лись в разо­гре­том июнем воздухе.

И все было бы иде­аль­но, не слу­чись рядом прой­тись сосе­ду Иго­ря. Сосед рабо­тал води­те­лем элек­тро­ка­ры на под­шип­ни­ко­вом заво­де и сто­ял за прав­ду. Он уви­дел невер­ную подру­гу това­ри­ща, раз­вер­нул­ся на счет раз-два, и ров­ным шагом напра­вил­ся вер­шить спра­вед­ли­вость. Через сорок минут Игорь был опо­ве­щен о веро­лом­но­сти Оли. Еще через пол­ча­са Оля ска­жет оби­жен­но: соба­ка! Так она руга­лась, во лбу уже не гуде­ло и она была сама вино­ва­та. Нель­зя так, с пер­вым встреч­ным на ули­цах разговаривать.

Вто­рым был Юра. Оля позна­ко­ми­лась с Юрой в инсти­ту­те. Они ста­ли сосе­дя­ми по лек­ци­он­ной ска­мье, парт­не­ра­ми по лабо­ра­тор­ным рабо­там и близ­ки­ми людь­ми. Юра пре­крас­но пел под гита­ру и являл­ся душой ком­па­нии. Оле нра­ви­лось его обще­ство, и она охот­но появ­ля­лась с Юрой в раз­ных местах, пока одна­жды не встре­ти­ла Сере­жу. Сере­жа учил­ся на несколь­ко кур­сов стар­ше, и гото­вил­ся к защи­те диплом­но­го про­ек­та. Два раза в день он выгу­ли­вал собак новой поро­ды буль­те­рьер. Собак зва­ли – Анто­ни­на, Аде­ла­и­да и Аль Пачи­но. Это были милые, дру­же­люб­ные тва­ри. Оля влю­би­лась в Сере­жу мгно­вен­но, и уже не смог­ла отой­ти от него ни на шаг. Ее отта­щил Юра. И уда­рил по щеке. Такой удар при­ня­то назы­вать поще­чи­на. Оля отско­чи­ла и крик­ну­ла: соба­ка! Она нико­го кон­крет­но­го не име­ла в виду, из живот­ных. Ты сама вино­ва­та! – крик­нул Юра, а Сере­жа промолчал.

И тоже уда­рил Олю. Прав­да, чуть поз­же. Как это про­изо­шло: Оля люби­ла Сере­жу силь­но, необы­чай­но силь­но. Но недол­го, совсем недол­го. Недель пять. А потом она увлек­лась дру­гим чело­ве­ком, он назы­вал­ся Кирилл и был зна­ме­нит. Кирилл орга­ни­зо­вал в пятом кор­пу­се сту­ден­че­ско­го обще­жи­тия видео­са­лон, и даже сам немно­го пере­во­дил немец­кие пор­но­филь­мы – в них, как пра­ви­ло, содер­жа­лось мало слов. Кирилл гром­ко сме­ял­ся, гром­ко гово­рил, гром­ко пел и гром­ко рас­ска­зы­вал анек­до­ты, над кото­ры­ми гром­ко сме­ял­ся. Как было не полю­бить тако­го орла? Оля пере­еха­ла в Кирил­ло­ву ком­на­ту, где вече­ра­ми функ­ци­о­ни­ро­вал видео­са­лон, ноча­ми тоже, а утром мож­но было ложить­ся спать, нако­нец. Пере­еха­ла, а сооб­щить об этом Сере­же, вла­дель­цу буль­те­рье­ров, как-то не изыс­ка­ла воз­мож­но­сти. Откры­лось слу­чай­но, в момент воз­вра­ще­ния Оли с заня­тий к ново­му жилью. Поми­мо общей тет­ра­ди, Оля нес­ла набор про­дук­тов к семей­но­му сто­лу: пече­нье «кура­бье» и батон­чик «мар­са». Сере­жа про­гу­ли­вал домаш­них питом­цев. «Это что же, — ска­зал он спо­кой­но, — ты теперь тут?». Рука его, удер­жи­ва­ю­щая повод­ки, побе­ле­ла от напря­же­ния. «Да, — ска­за­ла прав­ди­вая Оля, — так уж полу­чи­лось, брат». Она не мог­ла объ­яс­нить, отку­да взя­лось это дурац­кое «брат», совер­шен­но не под­хо­дя­щее к слу­чаю. Но сло­во – не воро­бей, и Сере­жа, задох­нув­шись от яро­сти, силь­ным и корот­ким уда­ром сло­мал Оле нос. Соба­ка, про­сто­на­ла она, когда закон­чи­ла кри­чать от боли. Сло­мать нос – это боль­но. Луч­ше не ломать, если суще­ству­ет воз­мож­ность выбо­ра, конеч­но. У Оли ее не было, а сло­ман­ная пере­но­си­ца – пожалуйста.

Это была пер­вая кость, сло­ман­ная ей уда­ром муж­чи­ны. Вто­рой костью ста­ло реб­ро, в чем мож­но было бы отыс­кать какой-то допол­ни­тель­ный смысл, даже биб­лей­ский, толь­ко смысл не отыс­ки­вал­ся никак. Ко все­му про­че­му, ребер сло­ма­лось сра­зу несколь­ко, а имен­но два. Врач-трав­ма­то­лог, рас­смат­ри­вая в меру кон­траст­ный рент­ге­нов­ский сни­мок, меч­та­тель­но ска­зал: «реб­ра уди­ви­тель­но хоро­шо срас­та­ют­ся, вот если бы все лома­ли реб­ра!». И посмот­рел на Олю с надеж­дой. Оля про­мол­ча­ла, ей было боль­но дышать и раз­го­ва­ри­вать. Реб­ра ей сло­мал пер­вый муж, Илья Алек­сан­дро­вич. Илья Алек­сан­дро­вич очень любил пинг-понг, и про­во­дил весь свой неза­мыс­ло­ва­тый досуг за сто­лом, спе­ци­аль­но под­го­тов­лен­ным для этой игры. Оля рев­но­ва­ла и пре­сле­до­ва­ла Илью Алек­сан­дро­ви­ча с лич­ны­ми целя­ми, ино­гда она была излишне настой­чи­ва. Вот и в тот раз Оля два­жды набра­ла номер мужа, ни разу не дождав­шись отве­та. Зато дожда­лась мужа: он открыл дверь, и схо­ду уда­рил Олю ногой. От неожи­дан­но­сти она упа­ла, а Илья Алек­сан­дро­вич пнул для вер­но­сти жену в бок, несколь­ко раз. Тут реб­ра и сло­ма­лись, при­чем ника­ко­го хру­ста, толь­ко Оля все вре­мя до трав­ма­то­ло­га боя­лась, что у нее порва­лось лег­кое. Соба­ка, пла­ка­ла она осто­рож­но, щадя лег­кие. Но обо­шлось, и док­тор, зна­чит, повто­рил поже­ла­ние все­гда ломать исклю­чи­тель­но реб­ра, Оля кивнула.

Но обе­ща­ния не сдер­жа­ла. Вто­рой муж, капи­тан мили­ции Зубов, сло­мал ей три пяст­ные кости на пра­вой руке. Очень непри­ят­ная исто­рия: зало­жил Оли­ны паль­цы в рас­твор две­ри, и закрыл эту дверь, с силой. Оля не то что бы про­ви­ни­лась, но встре­ти­ла на ули­це сест­ру Зубо­ва и пере­ки­ну­лась с ней парой слов, инто­на­ци­ей обо­зна­чив свое недо­воль­ство гра­фи­ком служ­бы капи­та­на. Ока­зы­ва­ет­ся, луч­ше бы ей было это­го не делать, ведь когда лома­ют паль­цы – это боль­но. Воз­мож­но, по уров­ню боли нет ощу­ти­мой раз­ни­цы, три паль­ца сло­ма­ны или один, но сов­ме­щать облом­ки трех сло­ман­ных костей по вре­ме­ни в три раза доль­ше. Новый, и вовсе не раз­го­вор­чи­вый врач-трав­ма­то­лог велел заме­сить гипс. Олю уло­жи­ли на малый опе­ра­ци­он­ный стол и сде­ла­ли внут­ри­вен­ную инъ­ек­цию. Она со сча­стьем уле­те­ла в калип­со­ло­вый лаби­ринт, где мета­лась в ржа­вых кле­тях, пада­ла в чер­ные дыры и тону­ла в кухон­ной рако­вине, по частям затя­ги­ва­ясь в водо­сбор­ную тес­ную ворон­ку. С тру­дом вер­нув­шись, Оля твер­до реши­ла: обра­тить­ся в милицию.

Ха-ха, — рас­сме­ял­ся свет­ло капи­тан Зубов, и Оля в мили­цию не обра­ти­лась. В кон­це кон­цов, она ведь была вино­ва­та сама. После сня­тия гип­са паль­цы нор­маль­но сги­ба­лись и раз­ги­ба­лись, а вот с бара­бан­ной пере­пон­кой вышло не так удач­но. От уда­ра по голо­ве она лоп­ну­ла, и из уха сна­ча­ла силь­но потек­ла кровь, буд­то бы в голо­ве откры­ли кран. А чуть поз­же из уха потек гной, густо и смрад­но. Обыч­но бара­бан­ная пере­пон­ка зажи­ва­ет без хирур­ги­че­ско­го лече­ния, но в Оли­ном слу­чае это­го не про­изо­шло, и оче­ред­ной док­тор про­из­нес незна­ко­мое сло­во: тим­па­но­пла­сти­ка. Сло­во как раз и обо­зна­ча­ло вос­ста­нов­ле­ние бара­бан­ной пере­пон­ки. Соба­ка, соба­ка, горе­ва­ла Оля, опла­чи­вая боль­нич­ный счет, не покры­ва­е­мый поли­сом обя­за­тель­но­го меди­цин­ско­го стра­хо­ва­ния. Она даже не зна­ла, за что полу­чи­ла в ухо, про­сто Васи­лия пре­сле­до­ва­ли неуда­чи на ниве тру­до­устрой­ства, вот он и не смог сдер­жать нега­тив­ных эмо­ций. Когда Оля выкрик­ну­ла свое «соба­ка», Васи­лий допол­ни­тель­но оскор­бил­ся, и повто­рил удар. Это ты вино­ва­та! – пере­жи­вал он. – Ты меня дове­ла до такого!

Васи­лий – это был тре­тий Олин муж. Граж­дан­ский. Он имел две ров­ные залы­си­ны по обе­им сто­ро­нам вытя­ну­то­го чере­па, и раз неде­лю посе­щал масте­ра мани­кю­ра – надо же выгля­деть достой­но. При­ят­но выпук­лые холе­ные ног­ти не меша­ли ему скла­ды­вать круп­ный кулак. Круп­ный кулак летел Оле в лицо. Ино­гда не в лицо. Ино­гда не кулак. Иные пред­по­чи­та­ют уда­ры нога­ми. Оля мог­ла бы мно­гое рас­ска­зать об этом, но не расскажет.

Она может зай­ти в любое вре­мя. При­е­хать на так­си, на попут­ке, добрать­ся пеш­ком, полз­ком, отпле­вы­вая кровь и про­гла­ты­вая сле­зы. Она сни­ма­ет паль­то, пря­чет гла­за, длин­ные рука­ва сви­те­ра доста­ют до кон­чи­ков паль­цев – у нее вся одеж­да с длин­ны­ми рука­ва­ми, не так дав­но доба­ви­лись сви­те­ра с высо­ким гор­лом. Она высту­па­ет из тем­но­ты, и раз­би­тая твер­дым тупым пред­ме­том губа кри­вит­ся, изоб­ра­жая улыб­ку. Она смот­рит сквозь сте­ны и зна­ет, что про­хо­жие на ули­це еще дол­го не будут иметь лиц. Она машет паль­ца­ми на пра­вой руке, пра­виль­но срос­ши­ми­ся, и паль­ца­ми на левой, срос­ши­ми­ся вкривь и вкось, она при­выч­но объ­яс­ня­ет: это я виновата.