Зима в квартирах. Глава 15

Соня, Иркутск

Филип­пов ста­рал­ся, сочи­нял раз­вле­че­ния, я — дела­ла вид, что ниче­го тако­го не про­ис­хо­дит, не было Мар­фы, не было Тины у поч­там­та, да и само­го поч­там­та тоже не было, ско­рее все­го. Навер­ное, все так бы вполне и мог­ло про­дол­жать­ся сколь угод­но дол­го, ведь вы чем­пи­о­ны по этим играм, «обма­ни меня ты мне нра­вишь­ся обма­ни меня не отра­вишь­ся обма­ни меня потом я тебя», но.

Но в один вечер при­бе­жа­ла Мар­фа, она была в сле­зах и про­си­ла Филип­по­ва о помо­щи. Женя, ска­за­ла Мар­фа, Женя отра­вил­ся алко­голь­ным сур­ро­га­том. Она кри­ча­ла, конеч­но. Вот так:

- Женяаааа!

И далее все кричала.

Филип­пов рас­сме­ял­ся ей в лицо и отве­тил, что не верит в суррогат.

- Ты даже сло­ва тако­го не зна­ешь, — ска­зал он, — рас­ска­зы­вай, чего нагло­тал­ся твой бра­тиш­ка, тогда пой­ду спа­сать. А так – не пойду.

- Как так-то, — кри­ча­ла Мар­фа, — ты же клят­ву! Ты же Гип­по­кра­та! Ты же давал!

Она покрас­не­ла от зло­сти и сде­ла­лась вне­зап­но очень симпатичной.

Филип­пов кар­тин­но вытя­нул ноги. Он лежал на диване, под­ло­жив мехо­вой тре­ух под голову.

- Ну лад­но, — Мар­фа запых­те­ла, — если ты такой. Женя четы­ре пач­ки таб­ле­ток от аллер­гии съел. Я купи­ла в апте­ке сего­дня, про запас, там была акция. Нам-то они вес­ной по-любо­му пона­до­бят­ся, с Ману. У него на бере­зу аллергия.

- Гос­по­ди, — Фили­пов нехо­тя встал, — а самой спра­вить­ся? Дай ему три лит­ра воды, пусть поле­жит, поблюет.

- Аааа, — сно­ва заве­ла Мар­фа, — я боюсь!..

С этим Филип­пов ушел. Вер­нул­ся доволь­но ско­ро, минут через сорок, хму­рый, рас­ти­рал лоб. Ска­зал, что «Жень­ке место – в дур­ке», дол­го плес­кал­ся в душе, я тем вре­ме­нем пере­мы­ва­ла пол. Он ока­зал­ся этим недо­во­лен. Нахму­рил­ся, губу прикусил.

- Слу­шай, мне ино­гда кажет­ся, что и тебе с тво­ей мани­ей чисто­ты – место в дурке.

Каза­лось бы, ска­зал и ска­зал, мало ли что друг дру­гу не гово­рят чле­ны семьи, а мы все-таки семья, но я про­шла, акку­рат­но выли­ла гряз­ную воду в уни­таз, про­по­лос­ка­ла тряп­ку, и толь­ко потом заре­ве­ла, почти как Мар­фа: ааааааа. Филип­пов испу­гал­ся, я ред­ко послед­ние годы делаю что-то такое, экс­тре­маль­ное, зре­лищ­ное. При­нял­ся меня даже уте­шать, весь­ма своеобразно.

Совер­шен­но слу­чай­но взять и вот этим сво­им болт­ли­вым язы­ком все рас­ска­зать, гово­рить и гово­рить, давить­ся сло­ва­ми и отпле­вы­вать­ся догад­ка­ми, садить­ся, выпря­мив спи­ну, вска­ки­вать и ходить, отыс­кать пла­ток, труб­но сморкаться.

При­мер­но после пер­вой тре­ти моно­ло­га Филип­пов поло­жил мне палец на губы клас­си­че­ским жестом, вышел вон, при­нес сига­ре­ты и боль­шую плос­кую тарел­ку для пеп­ла и окур­ков. Наки­нул мне на пле­чи непо­нят­ный тулуп, так и про­во­дя­щий свое вре­мя на диване, я дро­жа­ла. Открыл ящик сто­ла, заме­ня­ю­щий бар, при­ста­вил к губам рюм­ку с теп­лой вод­кой, я выпи­ла без эмо­ций, горь­кая и горькая.

- Соня, — ска­зал он, когда было всё, — Соня, я не хотел, что­бы так, чест­но. Ну, я не садист, что­бы радо­вать­ся и петь, когда мои близ­кие сго­ра­ют на кострах. Надо было тебе рань­ше узнать. Но ведь у нас с тобой при­ня­то – молчать.

Я кив­ну­ла из-под тулу­па. У нас при­ня­то мол­чать. Я и сей­час слу­ша­ла молча.

Тина два­жды появ­ля­лась в жиз­ни Филип­по­ва, как поч­та­льон с его звон­ком, или сезон­ное пло­до­но­ше­ние лет­них опят, послед­не­го из увле­че­ний Аллы Юрьевны.

Пер­вый раз она подо­шла к нему на ули­це, спро­си­ла два­дцать руб­лей на про­езд. Филип­пов выта­щил из кар­ма­на и отдал пять­де­сят, он сто­ял на бор­дюр­ном камне и ожи­дал сво­е­го кол­ле­гу Сви­ри­до­ва, высо­ко­го худо­го муж­чи­ну с рва­ным ухом – в дет­стве поку­са­ла соба­ка. Кол­ле­га жил по сосед­ству и Филип­пов в тот день про­сил заехать за ним по доро­ге на работу.

Может быть, я ста­вил маши­ну в сер­вис, задум­чи­во гово­рит он, уже не помню.

Но кол­ле­га не появил­ся, а появи­лась дев­чон­ка в джин­со­вых шор­тах и корот­кой май­ке, две­на­дцать руб­лей на про­езд обще­ствен­ным транс­пор­том. Она была, навер­ное, очень сим­па­тич­ная или даже кра­си­вая, боль­шая грудь, длин­ные ноги. Но не худые, а с пра­виль­ны­ми лини­я­ми, лодыж­ка, голень, бед­ро. Кра­си­вые линии.

Ты же пом­нишь, мы тогда вооб­ще не обща­лись с тобой, гово­рит он. Не гово­ря уж о сек­се. Навер­ное, у нас не было сек­са два года, я не могу счи­тать те слу­чаи, когда ты закры­ва­ла гла­за и рыда­ла в подуш­ку. И потом — квар­ти­ра. В новой квар­ти­ре была новая ты, и мы даже не позна­ко­ми­лись, гово­рит он.

Но я не рыда­ла в подуш­ку. Нико­гда не рыда­ла в подуш­ку, но как я мог­ла отно­сить­ся к сек­су с муж­чи­ной поло­жи­тель­но, когда любой в прин­ци­пе поло­вой акт мог при­ве­сти к воз­ник­но­ве­нию бере­мен­но­сти, бере­мен­ность – к родам, роды – к рож­де­нию ново­го ребен­ка, а новые дети дол­го не живут со мной.

Но — дев­чон­ка в джин­со­вых шор­тах, про­дол­жим. У Филип­по­ва зазво­нил теле­фон, раз­ра­зил­ся бод­рой музыч­кой в кар­мане, это про­явил­ся кол­ле­га Сви­ри­дов с изви­не­ни­я­ми: не смо­жет сесть за руль, вче­ра выпил лиш­не­го, наде­ял­ся окле­мать­ся после зав­тра­ка, но – не полу­чи­лось. Ну вот, ска­зал Филип­пов девоч­ке, теперь и мне при­дет­ся искать аль­тер­на­тив­ный транспорт.

Клев­ски полу­чи­лось, рас­сме­я­лась девоч­ка, вме­сте-то лучше.

Был у нее какой-то немест­ный выго­вор, но не «ока­нье» или «ака­нье», а что-то такое. Более мяг­кая речь? Филип­пов спро­сил, куда ей, в какую сторону.

Мне все рав­но, отве­ти­ла девоч­ка, захо­ти­те – зна­чит, в вашу. Филип­пов захотел.

Пони­ма­ешь, это все совер­шен­но слу­чай­но, она была чужая, про­хо­дя­щая мимо девуш­ка, я поду­мал, что ниче­го страш­но­го не про­изой­дет, если у нас будет разо­вый секс. Или – двух­ра­зо­вый. Слу­чай, когда никто нико­му ниче­го. Не дол­жен. Гово­рит он.

Но у Филип­по­ва так не полу­чи­лось, за вто­рым разом после­до­вал тре­тий, за тре­тьим чет­вер­тый и так далее. Дев­чон­ка Тина жила у сво­ей пожи­лой род­ствен­ни­цы, ее зва­ли голо­во­кру­жи­тель­но – Ван­да Доми­сла­вов­на, уда­ре­ние в отче­стве на вто­рой слог. Тина ее очень боя­лась, а Филип­пов – ни разу не видел. Ван­да Доми­сла­вов­на два­жды в неде­лю пре­по­да­ва­ла теат­раль­ное искус­ство уче­ни­кам сосед­ней шко­лы, и гаран­ти­ро­ван­но отсут­ство­ва­ла с пяти до семи вечера.

Филип­пов, если не имел дежур­ства, вполне успе­вал, и ров­но в пять, ни мину­той поз­же – он педант, щепе­тиль­но точен – сту­чал в дверь, звон­ка не было, Ван­да Доми­сла­вов­на не при­зна­ва­ла, а ключ от парад­но­го подъ­ез­да ему выдали.

Пом­нишь, я руку себе рас­па­хал? Тебе что-то набол­тал, при­ще­мил две­рью авто­бу­са, при­ще­мил две­рью орди­на­тор­ской… Гово­рит он.

Они бесе­до­ва­ли мало. Дорвав­шись друг до дру­га, рты наби­ва­ли поце­лу­я­ми. А если кто и бесе­до­вал, это все­гда была Тина. Рас­ска­зы­ва­ла о сво­их буд­нях сту­дент­ки, о бабуш­ке, озе­ре Бай­кал, о добы­че кед­ро­вых орехов.

Орех родит­ся в два года раз, но хоро­шие уро­жаи быва­ют не чаще, чем раз в четы­ре-пять лет, а отлич­ные даже в десять-пят­на­дцать лет. Сбор кед­ро­во­го оре­ха начи­на­ет­ся с кон­ца июля и про­дол­жа­ет­ся око­ло двух меся­цев. Добы­ва­ют шиш­ки или «лазом» — вле­зая за ними на дере­вья, или «коло­том», для чего упо­треб­ля­ют осо­бые «коло­ту­ши», состо­я­щие из чур­ки до трид­ца­ти кило­грам­мов весом, наса­жен­ной на трех­мет­ро­вую руко­ять. Подой­дя к кед­ру, на кото­ром вид­ны шиш­ки, конец руко­я­ти упи­ра­ют в зем­лю на опре­де­лен­ном рас­сто­я­нии от ство­ла и с раз­ма­ху уда­ря­ют по дере­ву несколь­ко раз чур­кой; от уда­ров начи­на­ют сыпать­ся шишки.

При исполь­зо­ва­нии «коло­ту­ши» шиш­ки мож­но соби­рать лишь после того, как ско­ла­чи­ва­ние окон­че­но, так как удар пада­ю­щей шиш­ки очень ощу­тим. Забой­щик спа­са­ет­ся от шишек, при­жи­ма­ясь к ство­лу и при­кры­ва­ясь «коло­ту­шей», кро­ме того, на голо­ву оде­ва­ет­ся шап­ка-ушан­ка или каска.

«Сход» шиш­ки опре­де­ля­ет­ся по харак­тер­но­му шуму в кроне. Уже после пер­вых уда­ров ста­но­вит­ся ясно, «пой­дет ли шиш­ка на колот». Если она пло­хо отря­хи­ва­ет­ся, то неза­чем зря трав­ми­ро­вать дере­во. В таком слу­чае счи­та­ет­ся, что шиш­ка «при­сох­ла» и надо ждать сырой погоды.

Вот Филип­пов-то мой, вот и пошел на колот. Уже после пер­вых уда­ров ста­ло ясно.

Руку, гово­рит он, пом­нишь? Шрам-то вот этот.

Одна­жды у Ван­ды Доми­сла­вов­ны отме­ни­лось заня­тие, по при­чине эпи­де­мии грип­па ни одно­го уче­ни­ка не яви­лось из поло­жен­ных три­на­дца­ти. Ста­рая дама зашла в кули­на­рию, купи­ла обя­за­тель­ный рулет с виш­ней, варе­ни­ков с тво­ро­гом и вер­ну­лась домой, пить бес­ко­неч­ный чай и читать Моруа, «Лите­ра­тур­ные портреты».

Зашвы­ря­лась в замоч­ной сква­жине, преду­смот­ри­тель­ная Тина зафик­си­ро­ва­ла бы замок кно­поч­кой, но кно­поч­ка сама по себе мог­ла воз­бу­дить подо­зре­ния у Ван­ды Доми­сла­вов­ны – бло­ки­ров­ка точ­но дава­ла понять, что изнут­ри кто-то есть, но не жела­ет и даже пре­пят­ству­ет откры­тию дверей.

Тина побе­ле­ла от ужа­са. Филип­пов никак не мог пред­по­ло­жить в ней такой доб­ро­по­ря­доч­но­сти. Она убьет меня, тря­су­щи­ми­ся губа­ми ска­за­ла Тина, убьет и выго­нит в Сибирь, я не поеду, луч­ше умру. Квар­ти­ра, нуж­но заме­тить, удач­но рас­по­ла­га­лась на тре­тьем эта­же ров­но над высту­па­ю­щей кры­шей жен­ской кон­суль­та­ции. Филип­пов надел шта­ны, схва­тил рубаш­ку и выпрыг­нул, свер­кая голы­ми и пока­ты­ми пле­ча­ми в ноябрь­ском сумраке.

Рас­по­рол руку о ржа­вый фраг­мент рель­са, неиз­вест­но как попав­ше­го на эту саму кры­шу жен­ской кон­суль­та­ции. Свер­ху спла­ни­ро­ва­ла его курт­ка и ботин­ки, боти­нок боль­но уда­рил имен­но по ране­ной руке и Филип­пов не удер­жал­ся, про­сто­нал от боли. Тут откры­лось окно вто­ро­го эта­жа, и огром­ный мужик с лох­ма­той голо­вой жеста­ми при­гла­сил Филип­по­ва зай­ти. Он зашел – в окно, при­хра­мы­вая и ули­вая свои сле­ды кровью.

После это­го, гово­рит он, я твер­до решил – всё. Обыч­но Тина мне зво­ни­ла пред­ва­ри­тель­но, и мы дого­ва­ри­ва­лись. Объ­яс­не­ний не хоте­лось, я их посчи­тал — лиш­ни­ми. Сим-кар­ту вынул и на доро­гу выбро­сил, про­сто на асфальт, из окна маши­ны. Потом поду­мал, что новый номер – это будет подо­зри­тель­но. Тогда же на ходу выбро­сил и теле­фон. Он так хруст­нул забав­но. Всем объ­явил: потерял.

Пер­вое вре­мя он насто­ро­жен­но огля­ды­вал­ся, выхо­дя из подъ­ез­да или пар­куя авто­мо­биль на сто­ян­ке око­ло боль­ни­цы, но Тина не пре­сле­до­ва­ла его, нико­гда. Через при­мер­но месяц Филип­пов успо­ко­ил­ся, огля­ды­вать­ся пере­стал, а еще через два отбыл в Тулу­зу, и вот тут Тина как раз и появи­лась. Я хоро­шо пом­ню обсто­я­тель­ства, пред­ше­ству­ю­щие его отъезду.

Забо­ле­ла Алла Юрьев­на. При­чем забо­ле­ла тай­но для всех, про­хо­ди­ла обсле­до­ва­ния, мам­мо­гра­фии, пунк­ции, биоп­сии и так далее, в один из пла­но­вых визи­тов полу­чи­ла свой диа­гноз. Визит как раз при­шел­ся на день про­во­дов Филип­по­ва, он нерв­ни­чал, оста­лись непод­го­тов­лен­ны­ми какие-то важ­ные мате­ри­а­лы для ста­тьи, что над­ле­жа­ло писать в соав­тор­стве с фран­цуз­ским кол­ле­гой, он злил­ся, сры­вал­ся, рас­ко­ло­тил мою люби­мую чаш­ку для кофе, заорал на мать, что при­шла неиз­вест­но зачем. Я что, орал Филип­пов, на вой­ну, что ли, ухо­жу, в циви­ли­зо­ван­ную стра­ну еду, отстань­те уже, луч­ше бы гре­ба­ные рас­пе­чат­ки нашли.

Алла Юрьев­на как-то быст­ро собра­лась и уеха­ла, я‑то удив­ля­лась её ред­кост­но­му немно­го­сло­вию, а ока­за­лось, что она вышла одна на доро­гу, далее не совсем, как у Лер­мон­то­ва. Что каса­ет­ся Филип­по­ва, то теперь мож­но почти в хро­но­ло­ги­че­ском поряд­ке рас­пи­сать все его пере­ме­ще­ния в тот день, но надо ли это кому. Тина под­жи­да­ла его прак­ти­че­ски на том же месте, где они встре­ти­лись пол­го­да назад, Филип­пов отпря­нул и огля­нул­ся, в какой-то момент, долю секун­ды желая в пря­мом смыс­ле – сбе­жать. Но не сбе­жал, подо­шел к Тине.

Она выгля­де­ла по-преж­не­му, раз­ве что ста­ла еще кра­си­вее, гово­рит он, еще ярче. Как буд­то с нее пыль стрях­ну­ли, что ли. И натер­ли до блес­ка со спе­ци­аль­ным сред­ством, сто­ит, сия­ет. Сме­ет­ся. Мы с тобой вынуж­де­ны рас­стать­ся – вдруг сооб­ща­ет. Но ты не вол­нуй­ся, это все вре­мен­ные труд­но­сти, и все у нас еще будет хоро­шо. А пока – возь­ми себе на память. И про­тя­ги­ва­ет свою фото­гра­фию. Еще и под­пи­са­ла, с обрат­ной стороны.

Разу­ме­ет­ся, от порт­ре­та Филип­пов был вынуж­ден изба­вить­ся, и нель­зя ска­зать вооб­ще, что­бы его эта встре­ча пора­до­ва­ла. Он был бы счаст­лив, навер­ное, если бы уже ничто и нико­гда не напо­ми­на­ло о зиг­за­ге в Тини­ну мало­лет­нюю сто­ро­ну. Поэто­му и рас­ко­ло­тил в серд­цах мою чаш­ку, поэто­му и орал на мать, Аллу Юрьев­ну, а она вер­ну­лась от сер­ди­то­го сына домой и собра­ла неболь­шой багаж (халат, ноч­ную рубаш­ку, чаш­ку, лож­ку)– гото­ви­лась к госпитализации.

Мне она позво­ни­ла через день или два из боль­ни­цы, бод­рым голо­сом ска­за­ла, что зав­тра хоро­шо бы поде­жу­рить око­ло, «тут пра­ви­ла такие, что­бы кто-то при­сут­ство­вал после опе­ра­ции, я бы не ста­ла бес­по­ко­ить», и она дей­стви­тель­но не ста­ла бы.

Филип­пов бес­но­вал­ся в Тулу­зе, опять орал на меня, орал на мать, когда он чув­ству­ет себя очень вино­ва­тым, все­гда орет, а я отде­жу­ри­ла у кро­ва­ти Аллы Юрьев­ны один раз, потом дру­гой, а потом она запре­ти­ла мне при­ез­жать, но я при­ез­жа­ла. Потом выяс­ни­лось, Алла Юрьев­на в тот самый пери­од пере­жи­ва­ла зано­во роман со сво­им быв­шим мужем, отцом Филип­по­ва, и не хоте­ла свидетелей.

Филип­пов что-то закру­тил­ся мыс­лью вокруг той фото­гра­фии, порт­ре­та, что вру­чи­ла ему бле­стя­щая Тина у доро­ги, все вспо­ми­нал деталь­но сти­хо­тво­ре­ние на изнан­ке, все сты­ко­вал меж­ду собой строч­ки, не нахо­дил пра­виль­ной риф­мы и щел­кал паль­ца­ми досадливо.

- Ты ска­жи мне, — выго­во­ри­ла я, чуть под­сту­ки­вая зуба­ми, сиде­ла на диване, увер­ну­тая в тулуп и так плот­но при­жи­ма­ла коле­ни к гру­ди, что от напря­же­ния и неудоб­ной позы ныли мыш­цы рук и ног, но я не дви­га­лась, мне каза­лось, что если вытер­петь в этом поло­же­нии до кон­ца раз­го­во­ра, то этот самый конец раз­го­во­ра будет счаст­ли­вым — хеп­пи энд. Напри­мер, Филип­пов захо­хо­чет и ска­жет, что вооб­ще все это сочи­нил для поте­хи, Тина – любов­ни­ца его кол­ле­ги Сви­ри­до­ва, высо­ко­го худо­го муж­чи­ны с рва­ным ухом – в дет­стве поку­са­ла собака.

- Ты ска­жи мне, ребе­нок-то как. Ты мне про ребен­ка ска­жи, — нако­нец сло­жил­ся вопрос так, что мог бы стать понят­ным кому-то, даже Филип­по­ву, рас­ха­жи­ва­ю­ще­му пере­до мной в чер­ных джин­сах, чер­ном сви­те­ре, его силу­эт давал рез­кую тень на осве­щен­ной настоль­ной лам­пой стене.

- Соня, ты-то хоть пере­стань, — Филип­пов зами­ра­ет спи­ной к све­ту, выра­же­ния его лица не вид­но, — не было ника­ко­го ребен­ка. Тина – боль­ная девуш­ка. Шизо­фре­ния, цик­ло­фре­ния, пси­хоз. Тут нужен спе­ци­а­лист, я с инсти­ту­та не воз­вра­щал­ся к психиатрии…

- Какой-такой пси­хи­ат­рии, Мар­фа ее виде­ла бере­мен­ной, на сно­сях, какой-такой пси­хи­ат­рии! – ору я, и вдруг.

Тело прон­за­ет ост­рая боль, от такой боли ждешь мгно­вен­но­го исчез­но­ве­ния, если это­го не про­ис­хо­дит, начи­на­ешь пугать­ся и покры­ва­ешь­ся холод­ным потом. Покры­ва­ешь­ся холод­ным потом, скрю­чи­ва­ешь­ся на кро­ва­ти, зажи­ма­ешь живот кое-как лок­тя­ми, рот напол­ня­ет­ся кис­лой слю­ной, при­ку­сы­ва­ешь зуба­ми край тулупа.

Филип­пов в три шага подо­шел, опу­стил­ся на кор­точ­ки, попы­тал­ся добыть мое лицо и взгля­нуть на него, но я суме­ла разо­гнуть­ся толь­ко минут через пять.

- Не знаю, — со стра­хом воз­вра­ще­ния боли отве­ти­ла я, — что-то желу­док, что ли. Про­шло. Сей­час пройдет.

Филип­пов смот­рел на меня, потом сел рядом, сно­ва ука­тал в тулуп, обнял поверх, креп­ко, он так не обни­мал меня дав­но – так, буд­то меня надо удер­жать силой рядом.

Худож­ник Judith Clay