Невидимые звонницы

Когда же, как не на Пас­ху, мож­но открыть мир заново?

Послед­нее вре­мя мне поче­му-то всё реже встре­ча­ют­ся люди, чего-то или кого-то жду­щие. Обрат­ные отсчё­ты не в счёт. Тут раз­го­вор о дру­гом. Дей­ствие нашей повсе­днев­ной жиз­ни ста­но­вит­ся каким-то слиш­ком уж одно­ли­ней­ным и необ­ра­ти­мым, не при­оста­нав­ли­ва­ет­ся хотя бы на мину­ту-дру­гую, что­бы потоп­тать­ся у поро­гов, помед­лить на пово­ро­тах, оста­вить, подоб­но пти­цам в неми­ло­серд­ный мороз­ный день, кре­сти­ки сле­дов у котель­ных и коче­га­рок. Мы с неко­то­рых пор пови­ну­ем­ся ревер­сив­но­му дви­же­нию, и нам вряд ли до кон­ца может быть поня­тен сего­дня воль­гот­ный ори­ен­тир из клас­си­че­ско­го рома­на «Обло­мов» – боко­вые аллеи. Мы не видим того, что на обо­чине и за обо­чи­ной, не вклю­ча­ем в свой куль­ту­ро­ло­ги­че­ский да и про­сто оби­ход­но-быто­вой нави­га­ци­он­ный реестр мно­гих – само­цен­ных по сути! – подроб­но­стей бытия. И вот я поду­мал: как же здо­ро­во, всё-таки, что обо­зри­мая вре­мен­ная раз­мет­ка даёт нам повод, кото­рый во сто крат важ­нее самых объ­ек­тив­ных при­чин. Повод оста­но­вить­ся и уви­деть то, чего не виде­ли рань­ше, то есть открыть для себя окру­жа­ю­щий мир зано­во. Когда же ещё, как не на Пасху?

В дере­вьях лап­ча­то запу­та­лись грачи.

Ручьи пере­кру­ти­лись с речью.

И скло­ны тём­ные, что куличи,

плы­вут тор­же­ствен­но навстречу.

Юрий Кубла­нов­ский точ­но бы не сти­хо­тво­ре­ние пишет, а созда­ёт у нас на гла­зах тон­чай­шей выдел­ки рез­цо­вую гра­вю­ру, где каж­дый штрих вре­за­ет­ся в память. Вынян­чен­ное, окры­лён­ное его сло­во зву­чит тор­же­ствен­но и в то же вре­мя, как под апрель­ским сол­ныш­ком, теп­ло. За про­све­та­ми в вет­вях дерев сра­зу же рас­по­зна­ёт­ся оно, весен­нее небо роди­ны. И прав­да, поэт, пре­крас­но зна­ко­мый цени­те­лям рус­ско­го сти­ха, берёт в своё даль­нее духов­ное стран­ни­че­ство бес­край­нюю ширь род­но­го Рыбин­ско­го моря и неба над ним («Ну вот тебе и поры­ба­чи­ли – об уто­нув­ших, не отпе­тых под мухой зем­ля­ки суда­чи­ли тогда у волж­ских пара­пе­тов…») Совсем недав­но наткнул­ся на такой вот обо­рот в школь­ной грам­ма­ти­ке – «чужая речь». Ну, это когда нуж­но пере­дать чьи-то сло­ва. Так вот, читая Кубла­нов­ско­го, рас­по­зна­вая орна­мент его мик­ро­пи­си, где «спу­тан узор чер­во­то­чин с лед­ком тра­вя­ни­стых обо­чин», пони­ма­ешь, что ника­кой «чужой речи» быть не может. Речь, она или род­ная или ника­кая вовсе…

Может быть, и по этой при­чине тоже стро­ки глу­бо­чай­ше­го, но так, по боль­шо­му счё­ту, и не узнан­но­го широ­кой ауди­то­ри­ей поэта Вик­то­ра Лап­ши­на, всю жизнь про­жив­ше­го в ста­рин­ном Гали­че, вос­при­ни­ма­ют­ся столь ост­ро и зло­бо­днев­но: «Иссяк­ло всё, изне­мог­ло, Истлеть, рас­се­ять­ся гото­во: Мы позд­но вспо­мя­ну­ли Сло­во, Над нами власт­ву­ет Чис­ло. Нам нечем радост­но вла­деть…» Это нам-то, наслед­ни­кам Пуш­ки­на и Тол­сто­го? Нам, име­ю­щим в непри­кос­но­вен­ном золо­том запа­се шме­лёв­ское «Лето Гос­подне» и – в отдель­ном дра­го­цен­ном пере­плё­те – гла­ву Ива­на Сер­ге­е­ви­ча, неза­бвен­но­го «дяди Вани», о Пасхе? Как ни печаль­но, да. Деваль­ва­ции могут под­вер­гать­ся не толь­ко день­ги. Пусть это про­зву­чит наив­но, но я убеж­дён, что не столь­ко пре­де­лы серд­ца чело­ве­че­ско­го ста­но­вят­ся ныне полем бит­вы, сколь­ко пре­де­лы чело­ве­че­ско­го слова.

Свет­ла­на Кеко­ва из Сара­то­ва раз­мыш­ля­ет о вос­кре­се­нии сло­ва не в послед­нюю оче­редь, вклю­чая в пла­стич­ную ткань сво­их мно­го­мер­ных сти­хо­тво­ре­ний биб­лей­ские аллю­зии, сво­дя воеди­но высо­ту духа и низ быта, почти бес­те­лес­ную лёг­кость фор­мы и фак­тур­ность содержания:

А сего­дня Вол­гу назвал ты Евк­син­ским Понтом

и еще ска­зал: не нуж­да­ет­ся грех в огласке…

Не хочу я знать, что таит­ся за горизонтом,

но хочу я верить, что мы дожи­вем до Пасхи…

Кста­ти, мет­ко под­ме­че­но. Пас­ха для нас оста­ёт­ся отмет­кой, вехой, луч­ше ска­зать, до кото­рой нуж­но имен­но что дожить, и мы не торо­пим сует­но при­бли­же­ние свет­ло­го празд­ни­ка, как, допу­стим, мог­ли бы торо­пить нача­ло Олим­пи­а­ды, лет­ние кани­ку­лы или Новый год. Мы под­со­зна­тель­но, навер­ное, остав­ля­ем для себя хотя бы один про­ме­жу­ток во вре­ме­ни, когда гнать его впе­рёд как-то нелов­ко. Не пото­му ли, что «чем бли­же к смер­ти, тем быст­рее жизнь»? Это ска­зал один из луч­ших поэтов 20 века Ген­на­дий Сту­пин, родив­ший­ся на Сара­тов­щине, в степ­ном Аткар­ске, а закон­чив­ший свой зем­ной путь в под­мос­ков­ном Наро-Фомин­ске. Давай­те про­чи­та­ем вме­сте про­щаль­ное его сти­хо­тво­ре­ние, пол­ное гру­сти и вос­крес­но­го гор­не­го света:

Чем бли­же к смерти,

Тем быст­рее жизнь.

Как буд­то сверху

Падаю вниз.

К зем­ле, в могилу,

В самую глубь.

И мир мне милый

Всё боль­ше люб.

Жизнь всё дороже

И все больней –

При­дет­ся всё же

Про­стить­ся с ней!

С вином и хлебом,

С любо­вью – со всем,

Что есть под небом…

Совсем-совсем.

Лечу, ликую,

Пла­чу, смеюсь…

Всех рас­це­лую

И – разобьюсь.

Потря­са­ю­ще: физи­че­ский век­тор сти­хо­тво­ре­ния под­чи­нён неиз­беж­но­му зем­но­му тяго­те­нию, вниз, к зем­ле, к послед­не­му пре­де­лу, но духов­ная его направ­лен­ность, наобо­рот, – толь­ко к небу. Скры­тый аргу­мент к вос­хож­де­нию, под­креп­лён­ный любо­вью и верой. Как не вспом­нить тут «молит­вен­ный шёпот» Марии Авва­ку­мо­вой, её тре­вож­ный север­ный оклик, её небо, кото­рое «тоже Русь», как не ска­зать про Татья­ну Смер­ти­ну, в чьих про­свет­лён­ных стро­ках слы­шит­ся бес­цен­ная изуст­ная речь Киров­ской глу­бин­ки, мило­го её серд­цу села Сорви­жи: «Над поля­ми – звон и вол­не­ние. Свет­лое Хри­сто­во Вос­кре­се­ние! Весё­лая Пас­ха –Выле­те­ла, как пта­ха, Взнес­лась, обра­ти­лась… И вновь воро­ти­лась… Мы тоже кому-то Будем утра­той Когда-то… Но звон коло­коль­ный Ещё воз­ро­дит­ся! Он эхом род­ным Будет в мире носить­ся, Сле­тая со кру­га Неви­ди­мых звонниц…»

Неви­ди­мые звон­ни­цы – те же боко­вые аллеи, та же усколь­за­ю­щая от лобо­во­го взгля­да прав­да жиз­ни, кото­рой никак не впи­сать­ся в гео­по­ли­ти­че­ские схе­мы и про­грам­мы, в соци­аль­ные гра­фи­ки, в пред­ла­га­е­мые тра­фа­рет­ные отве­ты. В рит­мы кли­по­во­го созна­ния. В мет­ры реклам­ных сло­га­нов. Рас­по­ла­га­ясь вда­ли от боль­ша­ков и сто­лич­но­го шума, рус­ская про­вин­ция, по мет­ко­му заме­ча­нию самар­ско­го поэта Евге­ния Чепур­ных, неспеш­но и по биб­лей­ски тор­же­ствен­но кро­шит «хлеб печа­лей и стра­стей», и это­го хва­та­ет, что­бы окор­мить духов­но всю Рос­сию. Хоро­шо пом­ню Евге­ния Пет­ро­ви­ча по бле­стя­щим пуб­ли­ка­ци­ям в «Вол­ге», так что поз­во­лю себе завер­шить неболь­шое путе­ше­ствие по рус­ско­му духов­но­вид­че­ско­му сти­ху имен­но его афо­ри­стич­ны­ми стро­ка­ми, рож­да­ю­щи­ми и улыб­ку, и слё­зы одновременно:

– Что на Руси? Не таи!

– Гос­по­ди, вью­га и вьюга.

– Как же там овцы Мои?

– Гос­по­ди, режут друг друга.

……………………………………………..

Лютый, садись на коня.

Доб­рый – в сле­зах умывайся.

– Что ж они? Верят в Меня?

– Гос­по­ди! Не сомневайся.