Фанфурики

ОКТЯБРЬ 2014. Сна­ча­ла все было ниче­го, а потом его нача­ли скру­чи­вать судо­ро­ги, ком­кать руки-ноги, завя­зы­вать спи­ну узлом, коре­жить лицо и дер­гать паль­цы. Навер­ное, это было боль­но, пото­му что он гром­ко сто­нал, охал, и пытал­ся вда­вить ладо­ни в груд­ную клет­ку сле­ва. Непод­го­тов­лен­ная к зре­ли­щу, я наби­ра­ла «ноль три», и сры­ва­ю­щим­ся голо­сом гово­ри­ла, что он уми­ра­ет, пожа­луй­ста, ну пожа­луй­ста. Ско­рая при­е­ха­ла по-насто­я­ще­му быст­ро; суро­вая уса­тая врач рявк­ну­ла мне: «Быст­ро тащи, чего пил, тару!» Я бро­си­лась в раз­ные сто­ро­ны, и выуди­ла из курт­ки пустой фла­кон «асеп­то­ли­на», рас­тво­ра для наруж­но­го при­ме­не­ния, при­ме­ня­е­мо­го исклю­чи­тель­но внутрь. Весе­лень­кая бело-зеле­ная наклей­ка, кре­пость 90%, цена два­дцать рублей.

«Вот, — я тяну­ла к вра­чу руку, что­бы доне­сти инфор­ма­цию опе­ра­тив­ней. — Вот, вот!»

«Ясно, поне­сем сей­час, — ско­ман­до­ва­ла врач, — зови мужи­ков кого, если есть. Носить некому».

«Он не умрет?» – спро­си­ла я.

«Не сего­дня», — не обма­ну­ла врач.

Он ниче­го это­го не будет помнить.

---

Фан­фу­ри­ка­ми назы­ва­ют спир­то­вые настой­ки и анти­сеп­ти­ки, не пред­на­зна­чен­ные для при­е­ма внутрь — алко­голь­ные сур­ро­га­ты. Один фла­кон сто­ит око­ло 20 руб­лей. Новый руко­во­ди­тель ГУ МВД по Самар­ской обла­сти Сер­гей Соло­дов­ни­ков совер­шил попыт­ку лик­ви­ди­ро­вать про­да­жу этой про­дук­ции в табач­ных киос­ках. Но пра­во­вой осно­вы для это­го запре­та нет, поэто­му «горь­кий перец» вы смо­же­те купить там и сей­час. Но луч­ше не надо.

---

СЕНТЯБРЬ 2015. Саша лежит на крыль­це мага­зи­на «Рыбачь­те с нами», ниж­няя поло­ви­на туло­ви­ща на асфаль­те, верх­няя, та, что с голо­вой – на сту­пень­ке. Лицо Саши сплошь покры­то беле­сой чешу­ей. То ли это сле­за­ет кожа, то ли Саша дол­го не умы­вал­ся. Саша не ста­рый. Ему сорок лет, и он мерт­вец­ки пьян.

Да, он живой, гово­рит Саша, не откры­вая глаз и не меняя поло­же­ния тела. А то какой же. Нет, он не пом­нит, где его дом. Да, у него есть теле­фон. Все так же, рас­ки­нув­шись на крыль­це, он тыка­ет­ся рукой в кар­ман, про­ма­хи­ва­ет­ся, раз, дру­гой, тре­тий. Нако­нец, попа­да­ет, роет­ся. Из кар­ма­на пада­ет склян­ка тем­но­го стек­ла, фан­фу­рик, напо­ло­ви­ну пустой. Пада­ет, раз­би­ва­ет­ся об асфальт, крас­но­ва­тая жид­кость течет, мас­ля­ни­сто поблескивая.

Звон стек­ла бес­по­ко­ит Сашу, он при­от­кры­ва­ет гла­за и пыта­ет­ся при­под­нять­ся, но голо­ва тяже­лая, такая тяже­лая. Вне­зап­но он рез­ко все же садит­ся, скрю­чи­ва­ет­ся, зажи­мая впа­лый живот меж­ду гру­дью и коле­ня­ми. Ааай, как боль­но, пла­чет Саша, как боль­но, мамоч­ки, как болит, болит, болиииит.

Через мину­ту рас­пус­ка­ет себя из узла, смот­рит вокруг. Да, кажет­ся, это его ули­ца. Вот там он живет, где помой­ка во дво­ре и кова­ная огра­да. Да, он попро­бу­ет встать. Нет, луч­ше под­дер­жи­вать за локоть, а дру­гой рукой – попе­рек спи­ны. Нет, с крыль­ца он спу­стит­ся сам. Саша пере­ка­ты­ва­ет­ся тощим колоб­ком вниз, под­пол­за­ет на чет­ве­рень­ках к стене и под­ни­ма­ет­ся на ноги, опи­ра­ясь на нее разо­дран­ны­ми в кровь руками.

Нет, это он не упал, это у него чесот­ка какая-то. Ну, чешут­ся руки и чешут­ся, невоз­мож­но тер­петь. Вот он и ная­ри­ва­ет, чешет. Уф, все он боль­ше не может. Саши­ны ноги тря­сут­ся, буд­то бы он тан­цу­ет какой-то неиз­вест­ный еще чело­ве­че­ству танец. Вот этот подъ­езд, видишь? Где кир­пи­чи лежат. Квар­ти­ра 37. Пусть мам­ка спу­стит­ся, или сест­ра, или баб­ка, или кто. Ска­жи, Саша здесь. Или нет, нет! Ска­жи, Пет­ров­на зовет, кар­тош­ку привезли.

Вот Саши­на мать, пожи­лая, невы­со­кая, седые воло­сы под­стри­же­ны корот­ко, про­све­чи­ва­ет кожа голо­вы, ярко-розо­вая. На ней халат и перед­ник с боль­шим кар­ма­ном, из перед­ни­ка све­ши­ва­ет­ся кон­чик сан­ти­мет­ро­вой лен­ты, на отво­ро­тах хала­та при­ко­ло­ты булав­ки – что-то шьет, булав­ки все­гда долж­ны быть под рукой. «А ведь еще два меся­ца назад нор­маль­но рабо­тал, вах­та­ми ездил, он свар­щик хоро­ший», — гово­рит она. Саши­на мама смот­рит на сына, опять уснув­ше­го на под­сту­пах к дому, помой­ка при­сут­ству­ет на зад­нем плане. Лезет к Саше в кар­ман, доста­ет еще один фан­фу­рик, пол­ный. Швы­ря­ет в мусор­ный бак. Тяже­ло мол­чит. Ска­зать, в общем, нечего.

Муж­чи­на неиз­вест­но­го име­ни лежит в газоне. Узкая полос­ка газо­на отде­ля­ет тро­туар и шерен­гу дере­вян­ных ста­рин­ных домов от про­ез­жей части и мака­рон­ной фаб­ри­ки, вот в этом газоне муж­чи­на и лежит, отды­ха­ет. Он груз­ный, рас­пла­стал­ся, при­мял тра­ву. Вокруг листья, пото­му что осень и пада­ют листья. Неко­то­рые упа­ли непо­сред­ствен­но на муж­чи­ну, при­крыв часть лица.

Да, он жив, чего надо? Надо чего, он спра­ши­ва­ет. Нор­маль­но все. Димыч сей­час при­дет, и все ста­нет еще луч­ше. Муж­чи­на, нащу­пав рукой ствол боль­шо­го дере­ва, пыта­ет­ся сесть. Полу­ча­ет­ся пло­хо – он рас­пол­за­ет­ся, рас­те­ка­ет­ся дрож­же­вым тестом, сно­ва рушит­ся на зем­лю, успе­вая, одна­ко, отку­да-то из недр одежд достать фла­кон «настой­ки дуба» и сде­лать гло­ток. Ика­ет, давит­ся, по под­бо­род­ку густо течет слю­на. Листья с тихим шоро­хом пада­ют с его головы.

На стол­бе рядом объ­яв­ле­ния: куп­лю воло­сы 28 сен­тяб­ря, не коро­че 40 см, мож­но седые и ста­рин­ные часы. Еще одно, рядом: бес­плат­ная помощь при алко­го­лиз­ме и нар­ко­за­ви­си­мо­сти, выбе­ри жизнь.

Муж­чи­на ика­ет. Не может оста­но­вит­ся. В пере­ры­вах руга­ет­ся: не надо рядом с ним сто­ять, он нику­да не пой­дет, он ждет Димы­ча, Димыч — чело­век. Не надо, ска­зал, пошла нафиг, хочешь помочь, дай десят­ку. Десять руб­лей, дай десять руб­лей, луч­ше – два­дцать. Не дашь, так пошла к чер­ту. К чер­ту пошла, ска­зал. Иии­и­ди нафиг, блииин.

Не нафиг и не блин, дру­гие сло­ва, сей­час их нель­зя в пери­о­ди­че­ских изданиях.

На блед­ных, без вся­ко­го цве­та губах жел­то­ва­тые пузы­ри – наду­ва­ют­ся и без зву­ка лопаются.

Юра спит под лав­кой. Цен­траль­ная ули­ца горо­да, каза­лось бы, но нет еще 16:00 и не ходят поли­цей­ские пат­ру­ли. Еще утро, и солн­це кра­сит. Пре­крас­ная осень, неж­ней­ший сен­тябрь, воз­дух еще тепл, но уже горек, как ему и пола­га­ет­ся. Мимо гуля­ют кра­си­вые девуш­ки, тон­кие талии затя­ну­ты лако­вы­ми поя­са­ми, тон­ки каб­лу­ки гвоз­дят тро­туар­ную плит­ку. Девуш­ки испу­ган­но смот­рят на Юру под лав­кой. Юра не смот­рит на девушек.

Ааа, не тро­гай­те. Не тро­гай, не видишь, я голо­ву раз­бил. Юра не раз­бил голо­ву. Раз­бил, раз­бил, у меня кровь идет из глаз. Гла­за все в кро­ви. Кровь идет из носа. Кро­оовь, вер­ни мою кровь, верни.

Да, у него есть теле­фон. Не будет он нико­му давать сво­ей труб­ки. Он сей­час даст, как послед­ний иди­от, и все с его труб­кой убе­гут. Нет, луч­ше вер­ни­те ему кровь, он не может без крови.

Юра гово­рит мед­лен­но, каж­дое сло­во тянет, висит на глас­ных. В какой-то момент он круп­но вздра­ги­ва­ет и по его свет­лым пижон­ским джин­сам рас­пол­за­ет­ся мокрое пят­но. Ост­ро пах­нет мочой.

Из мод­но­го мага­зи­на выхо­дят кур­нуть два про­дав­ца-кон­суль­тан­та. Него­ду­ют, зави­дев Юру. Сету­ют, что невоз­мож­но, этот табач­ный киоск, вот такие купят охап­ку фан­фу­ри­ков, сра­зу выпьют, а потом валя­ют­ся здесь в соб­ствен­ной бле­во­тине. Надо, навер­ное, опять зво­нить в поли­цию, хоть они уже и неохот­но при­ез­жа­ют. Ну что такое, ни дня не обходится.

Юра где-то изыс­ки­ва­ет все же теле­фон, и гово­рит: позво­нить маме. Мама все­гда зна­чит­ся как мама, не оши­бешь­ся. Юри­на мама нахо­дит­ся, отве­ча­ет сра­зу, высо­кий голос. Где? На Ленин­град­ской? Он цел? Поче­му на Ленин­град­ской-то, гос­по­ди, что же его туда занес­ло. Она при­е­дет, ее дове­зет зять, но потре­бу­ет­ся вре­мя, они на вось­мой про­се­ке и сей­час пробки.

Юра с мно­ги­ми тру­да­ми взби­ра­ет­ся на лав­ку, ложит­ся на бок и спит. Сей­час, когда тень от лав­ки не закры­ва­ет его лица, вид­но, что Юра молод, очень молод. На тес­ной фут­бол­ке порт­ре­ты нераз­ли­чи­мых сей­час рок-музы­кан­тов. На шее – шну­рок с крестом.

Дай воды, дай­те воды, мож­но мне пить, попить. Гор­ло пря­мо дерет, серд­це пря­мо сту­чит, слы­шишь, как гро­хо­чет. Дай воды, пожа­луй­ста. Спа­си­бо. А где тут был его порт­фель? Чер­ный кожа­ный порт­фель, кто взял порт­фель, нну гады же, сво­ло­чи. Свооо-лоооо-чиии.

На пере­крест­ке оста­нав­ли­ва­ет­ся Land Cruiser сталь­но­го цве­та, отту­да выби­ра­ет­ся эле­гант­ная мама Юры. С води­тель­ско­го места вста­ет моло­дой чело­век в бейс­бол­ке козырь­ком назад. Мама Юры быст­ро-быст­ро идет, пере­став­ля­ет ноги в узких брю­ках и сапо­гах-каза­ках, зять под­черк­ну­то неза­ви­си­мо сто­ит у авто­мо­би­ля. Не соби­ра­ет­ся он участ­во­вать в этом бала­гане, гово­рит он без слов, рас­пу­сти­ли соп­ля­ка, всю жизнь в жопу дули, вот получайте.

Потом все-таки откры­ва­ет зад­нюю дверь, усти­ла­ет сиде­нье тол­стым поли­эти­ле­ном, и пол тоже. Мама, наде­юсь, вы к себе его не пове­зе­те? Мама, пожа­лей­те себя. Ну, как хоти­те. Вы взрос­лый человек.

Мама Юры ско­ро­го­вор­кой сооб­ща­ет, что вооб­ще-то Юра учит­ся на вра­ча, учил­ся, точ­нее, пото­му что с тре­тье­го кур­са его отчис­ли­ли, и с рабо­ты уво­ли­ли в нача­ле лета. Юра изво­ра­чи­ва­ет­ся в авто­мо­би­ле, накло­ня­ет голо­ву и его бур­но рвет на трес­ну­тый асфальт.

Моло­дец, моло­дец, гово­рит мама Юры, пусть мень­ше­го это­го дерь­ма внут­ри-то оста­ет­ся. Зять мно­же­ствен­но цыка­ет зубом и заку­ри­ва­ет, выни­маю сига­ре­ту из порт­си­га­ра, чисто Воланд. У него прин­ци­пи­аль­но дру­гое мне­ние по теку­ще­му вопро­су. Мама не будет про­тив, если он отой­дет, поло­жит день­ги на телефон?

Мама Юры не против.

И отец его умер от вод­ки, гово­рит мама Юра, это рань­ше так гово­ри­ли: от вод­ки, а сей­час хоть бы вод­ку пил, так под­сел на эту гадость, это же чистая отра­ва, чтоб ее, от нее теря­ешь мозг. Мама Юры кива­ет на зеле­нень­кий табач­ный киоск, про­из­но­сит: фан­фу­ри­ки, и, нако­нец, плачет.

НОЯБРЬ 2014. «Ты вооб­ще да? Ты сума­сшед­ший? Ты, навер­ное, дебил? – я ора­ла так гром­ко, как толь­ко мог­ла, а я могу очень гром­ко. – Ты две неде­ли как из ток­си­ко­ло­гии, тебя с того све­та, счи­тай, выта­щи­ли! А ты опять? Опять эту гадость?»

На полу валя­лась склян­ка «тоник крас­но­го пер­ца», ката­лась, пере­ка­ты­ва­лась, глум­ли­во пока­зы­вая то один бок, то дру­гой. То вогну­тое дно.

«Вот так ты со мной? Ну так полу­чай же», — я схва­ти­ла «пер­ца», чуть не зуба­ми свер­ну­ла алю­ми­ни­е­вую крыш­ку и совер­шен­ной яро­сти выхле­ба­ла содер­жи­мое. Секун­ду спу­стя я дыша­ла ртом, пыта­ясь пога­сить в гор­ле пожар. Пять минут спу­стя я ста­ла рабо­чий и кол­хоз­ни­ца, рус­ский уче­ный Пав­лов и его соба­ки, зато­ва­рен­ная боч­ко­та­ра, глав­поч­тамт до вос­тре­бо­ва­ния, раз­би­тая чаш­ка, лягуш­ка в сме­тане, лед под нога­ми май­о­ра, доч­ка Бреж­не­ва с тан­ца­ми на сто­ле, анги­на, брон­хит, ост­рый пан­кре­а­тит, сло­ман­ный нос, поте­рян­ная голо­ва, плач по воло­сам. А еще через пять минут меня силь­но тош­ни­ло, и уни­таз при­вет­ли­во холо­дил щеки и лоб.

«Смот­ри, это яд, — пла­ка­ла я, ути­рая лицо клоч­ком туа­лет­ной бума­ги, — смот­ри, это же насто­я­щий яд, не пей ты это­го, ну не пей, не пей. Не пей».

АВГУСТ 2015. Он умер.

СЕНТЯБРЬ 2015. Саша опять лежит на крыль­це мага­зи­на «Рыбачь­те с нами». Саша, ну ты чего, пря­мо пова­дил­ся. Ско­ро зима, в сугро­бе замерз­нуть хочешь? Домой пошли, смот­ри, у тебя рубаш­ка порва­лась, на боку сса­ди­на. Саша машет рукой из поло­же­ния лежа, рядом с его пра­вым ухом поко­ит­ся фан­фу­рик, что у нас сего­дня, крас­ный перец.