Воспоминания одесского мальчика

Четы­ре года назад я разъ­ез­жа­ла по горо­ду и встре­ча­лась с вете­ра­на­ми. Встре­чи скла­ды­ва­лись по-раз­но­му: как-то мне пода­ри­ли короб­ку кон­фет, я отка­зы­ва­лась, а ста­рый муж­чи­на, спе­ци­аль­но надев­ший пиджак с орде­на­ми, ска­зал «доч­ка, ну ты что, для кого же я все», или вот одна жен­щи­на, пар­ти­зан­ка в Каре­лии, не смог­ла про­дол­жить рас­ска­за (марш-брос­ки на сто кило­мет­ров на лыжах, бежа­ло боль­ше чело­век, чем надо, пото­му что неиз­мен­но про­цен­тов два­дцать замер­за­ло в сне­гах), рас­пла­ка­лась и ее ста­рая дочь меня про­гна­ла «веч­но лезе­те!». Но каж­дый раз это было слож­но, инте­рес­но, вол­ну­ю­ще, потря­са­ю­ще. Сей­час я пыта­юсь зво­нить по преж­ним теле­фо­нам. Но не нахо­жу живых. Ни одно­го, вот так.

А.П. и С.П. Тка­чен­вы, «Дети войны»

Я родил­ся в сен­тяб­ре 1932 года в Одес­се, в семье вра­чей. Жили мы без осо­бых потря­се­ний и вой­ны не жда­ли. Но дети мое­го воз­рас­та уже заста­ли граж­дан­скую вой­ну в Испа­нии, и, как и все, мы очень пере­жи­ва­ли за рес­пуб­ли­кан­цев. Я хоро­шо пом­ню, что в город­ском саду сто­я­ла кар­та Испа­нии, и на ней крас­ны­ми и чер­ны­ми шну­ра­ми отме­ча­лось поло­же­ние фрон­тов. Нам всем тогда уже вну­ша­ли, что наш злей­ший враг — фашист­ская Гер­ма­ния. Как мы тяже­ло пере­жи­ва­ли пора­же­ние рес­пуб­ли­кан­цев, я хоро­шо помню.

Жили мы как все. Папа пре­по­да­вал в мед­ин­сти­ту­те, до кото­ро­го от наше­го дома было очень близ­ко. Он вна­ча­ле рабо­тал хирур­гом, но потом стал пре­по­да­вать ана­то­мию, был доцен­том. А мама рабо­та­ла в кар­дио­ло­ги­че­ской кли­ни­ке на Лан­же­роне, ее учи­те­лем был зна­ме­ни­тый врач Алек­сандр Мар­ко­вич Сигал, кото­ро­го я хоро­шо помню.

Жили в чисто одес­ской обста­нов­ке, в ком­му­наль­ной квар­ти­ре в Рож­де­ствен­ском пере­ул­ке, сей­час он назы­ва­ет­ся пере­улок Сече­но­ва, угол ули­цы Бара­но­ва. Это такой удоб­ный рай­он, отку­да близ­ко и до цен­тра, и до окра­ин, и до порта.

Мы счи­та­ли, что ком­му­наль­ный образ жиз­ни — абсо­лют­но нор­маль­ный, поэто­му, когда в 1949 году я ока­зал­ся на уче­бе в Ленин­гра­де, спро­сил у сво­ей квар­тир­ной хозяй­ки: «А где ваши ком­му­наль­ные сосе­ди?» И так, пом­ню, силь­но уди­вил­ся, когда узнал, что она живет одна. Думал: да как же такое возможно?!

Пер­вые три дня вой­ны я до сих пор пом­ню очень отчет­ли­во. Мой папа захо­тел, что­бы я за два года окон­чил три клас­са. Это была его боль­шая ошиб­ка, я счи­таю, что не нуж­но торо­пить­ся жить, но все- таки выпол­нил его прось­бу, поэто­му тем летом я пере­шел в чет­вер­тый класс.

Папа меня за это обе­щал награ­дить, и пом­ню, как я ему надо­едал с прось­бой купить мне сверлиль­ный ста­нок, я тогда очень любил масте­рить раз­ные вещи: сквореч­ники и вся­кое такое. И вот как-то в «Пас­са­же» я уви­дел в про­да­же свер­лиль­ный ста­но­чек и стал его упра­ши­вать: «Ну когда же ты мне его купишь?» Летом мы выез­жа­ли жить на дачу мед­ин­сти­ту­та, и вот утром 22 июня мы нако­нец-то пошли поку­пать мне этот станочек.

Часов око­ло две­на­дца­ти вышли с дачи, шли по аллее, и мне еще, кста­ти, пока­за­лось, что как-то уж непри­выч­но тихо… Про­хо­дим мимо одной калит­ки, кото­рая и сей­час там сто­ит, и вдруг из нее выхо­дит наша сосед­ка Раи­са Львов­на и гово­рит нам: «Вы зна­е­те? Вой­на!» При­чем сра­зу мы поня­ли, что это не какая-то там фин­ская вой­на, кото­рая где-то дале­ко, а что-то гораз­до страш­нее… Мы сра­зу раз­вер­ну­лись и пошли обрат­но. Вклю­чи­ли радио­при­ем­ник, а там как раз высту­пал Молотов…

Папу почти сра­зу долж­ны были забрать в армию, поэто­му мы ста­ли думать, как пере­ехать с дачи в город. Очень чет­ко пом­ню, как 22-го сиде­ли все вме­сте на тер­ра­се вече­ром, дума­ли, что же нам делать, и слы­ша­ли, как стре­ля­ет арт­батарея на 8‑й стан­ции Фонтана…

23-го с тру­дом нашли под­во­ду и пере­еха­ли в город­скую квар­ти­ру, а вече­ром — тре­во­га. В подъ­езд сбе­жал­ся весь наш дом, но в тот день нем­цы не бом­би­ли, мы толь­ко виде­ли, как само­ле­ты стре­ля­ли трас­се­ра­ми, а пер­вая бом­беж­ка горо­да была толь­ко 22 июля.

24-го июня про­во­ди­ли папу на вок­зал, ему надо было явить­ся в свою часть в город Комрат. Но еще 23-го вече­ром, т.е. на вто­рой день вой­ны, я отлич­но пом­ню, что мы с ним оста­лись вдво­ем, мама была на дежур­стве, и он мне, девя­ти­лет­не­му маль­чи­ку, ска­зал почти дослов­но: «Вы долж­ны обя­за­тель­но отсю­да уехать, вполне воз­мож­но, что нем­цы зай­мут город, а они всех евре­ев пого­лов­но убивают…»

И нако­нец нам для эва­ку­а­ции выде­ли­ли теп­ло­ход «Абха­зия». Вот что зна­чит, ребе­нок не понима­ет всей тяже­сти поло­же­ния: пока мама зани­ма­лась погруз­кой детей на гру­зо­ви­ки и посла­ла за мной ба­бушку, я в это вре­мя в под­ва­ле менял­ся с одним маль­чи­ком марками…

1 авгу­ста нам пода­ли гру­зо­ви­ки, кото­рые долж­ны были нас отвез­ти в порт, и с тех пор как мы на них сади­лись, у меня в ушах сто­ит крик бабуш­ки: «Мара, Мара, давай ско­рее, мы уезжаем…»

В пути нас, кста­ти, ни разу не бом­би­ли, но где-то день на 4‑й паро­ход вдруг стал, а эсми­нец и два охот­ни­ка, сопро­вож­дав­шие нас всю доро­гу, ста­ли кру­жить вокруг нас. И толь­ко потом капи­тан объ­явил: «Мы мино­ва­ли боль­шую опас­ность…» При­плы­ли в Ново­рос­сийск, но под конец я силь­но про­сту­дил­ся, и меня уже на носил­ках снес­ли на берег, а мед­сест­ра, кото­рая шла рядом, ска­за­ла: «Не бой­ся, маль­чик, тут не бом­бят». Я знаю, что «Абха­зия» сде­ла­ла еще пару рей­сов и была потоплена…

Где-то 10 октяб­ря мамин гос­пи­таль пере­ехал в сана­то­рий «Укра­и­на» в Гаграх. Посе­ли­ли нас на седь­мом эта­же в малень­ких ком­нат­ках для пер­со­на­ла. При­чем в длин­ном кори­до­ре даже сто­ял теле­фон, тогда это вооб­ще счи­та­лось рос­ко­шью. Вот там мы уже и услы­ша­ли, что наши оста­ви­ли Одессу.

В Гаграх мы про­жи­ли око­ло девя­ти меся­цев. Мама все вре­мя рабо­та­ла с боль­ны­ми детьми и ране­ны­ми, а я учил­ся в шко­ле, подру­жил­ся с ребя­та­ми, мы мно­го гуля­ли, лаза­ли по горам.

В сана­то­рии была груп­па само­за­щи­ты, состо­яв­шая из несколь­ких зве­ньев. Мама была началь­ни­ком меди­ко-сани­тар­но­го зве­на, а меня назна­чи­ли связ­ным, и я раз­но­сил при­ка­зы. Поз­же мне очень хоте­лось запи­сать­ся в опол­чен­цы, я изу­чил вин­тов­ку как свои пять паль­цев, и нас даже учи­ли бро­сать гра­на­ты, но, конеч­но, из-за воз­рас­та меня не взя­ли. Потом я читал, что на пере­ва­ле воз­ле Суху­ми эти груп­пы опол­чен­цев помог­ли оста­но­вить насту­пав­ших немцев.

А из воен­ных дей­ствий я там пом­ню толь­ко какой-то инци­дент: вдруг под­ня­лась какая-то стрель­ба над морем, и потом в наш сана­то­рий при­вез­ли несколь­ко ране­ных моря­ков. Кста­ти, на башен­ке сана­то­рия уста­но­ви­ли счет­ве­рен­ный пуле­мет, и с эти­ми зенит­чи­ка­ми я тоже дружил.

Но когда летом 1942-го нем­цы ста­ли под­хо­дить к Кав­ка­зу, то отец нам, как семье фрон­то­ви­ка, сде­лал «литер», и мы впя­те­ром: бабуш­ка, мама, я, а с нами мами­на мед­сест­ра и еще одна сотруд­ни­ца, уеха­ли на восток. Не толь­ко мы, уез­жа­ли мно­гие, те, у кого была такая возможность.

Мы поеха­ли в Алма-Ату, пото­му что маме зна­ко­мый док­тор Лер­нер в Гаграх дал адрес како­го-то сво­е­го хоро­ше­го зна­ко­мо­го. Пом­ню, что еха­ли вдоль самой иран­ской гра­ни­цы. День про­бы­ли в Таш­кен­те, где я тогда впер­вые уви­дел жен­щин в чад­ре. И мне еще запом­ни­лось, что в Турк­ме­нии и Узбе­ки­стане было мно­го сол­дат поль­ской армии гене­ра­ла Андер­са, в их ярко-зеле­ной фор­ме, и ни одно­го наше­го солдата.

В Алма-Ате мама пошла в нар­ко­мат здра­во­охра­не­ния и спроси­ла: «Какое у вас есть направ­ле­ние для вра­ча?» И ей дали направ­ле­ние в Семи­па­ла­тин­скую область. На самой гра­ни­це с Алтай­ским кра­ем есть село Бере­зов­ка, в кото­ром был сана­то­рий, пере­обо­ру­до­ван­ный в гос­пи­таль. Нам и мами­ной сотруд­ни­це дали ком­на­ту в дере­вян­ном доме.

И от того пери­о­да в Бере­зов­ке у меня оста­лись непло­хие вос­по­ми­на­ния: новая при­ро­да, хоро­шие ребя­та. Сда­вать экза­ме­ны я ездил в шко­лу в сосед­нее село Богословка.

В сен­тяб­ре 42-го к нам туда на несколь­ко дней при­ез­жал папа, а в мар­те его пере­ве­ли в тыл, и 16 мар­та 1943 он при­е­хал и забрал нас к себе в Семи­па­ла­тинск. Но мне было жал­ко уез­жать из Березовки.

В Семи­па­ла­тин­ске мне не понра­ви­лось. Вна­ча­ле мы жили в гости­ни­це КЭЧ (квар­тир­но-экс­плу­та­ци­он­ная часть), а потом нам дали ком­на­ту в дере­вян­ном доме, кото­рый рань­ше при­над­ле­жал како­му-то куп­цу. Мама пошла рабо­тать в поли­кли­ни­ку, пре­по­да­ва­ла в пед­ин­сти­ту­те физио­ло­гию, а папа там заве­до­вал воен­но-сани­тар­но-кон­троль­ным пунктом.

С 1943 года уже было ясно, что дело идет к Побе­де. Хоро­шо пом­ню митинг 2 мая по пово­ду взя­тия Бер­ли­на. А 9 мая нам, детям, раз­да­ли по пач­ке экс­трен­но­го выпус­ка «При­ир­тыш­ской прав­ды»: «Иди­те, раз­да­вай­те людям». И я до сих пор жалею, что не сохра­нил на память ни одно­го экзем­пля­ра — все раз­да­ли. Что и гово­рить, колос­саль­ный был три­умф: огром­ная пло­щадь была пол­на наших людей и поль­ских эми­гран­тов. Слыш­но было «Ура! Ура! Ура!» и раз­ные побед­ные возгласы…

Но нечто похо­жее мы пере­жи­ли еще 10 апре­ля 44-го, когда наши взя­ли Одес­су. Как сей­час вижу эту кар­ти­ну: мы втро­ем слу­ша­ем эту радост­ную новость у радиоточки.

В Одес­су мы вер­ну­лись семьей в 1946 году, но про­жил я там недол­го, уехал учить­ся в Ленин­град. Ленин­град стал вто­рым горо­дом в моей жизни.

Рас­ска­зал Марк Алек­сан­дро­вич Габинский