Ужин тракториста

Невда­ле­ке от Мос­ков­ской доро­ги, сре­ди глу­хих Кар­сун­ских лесов, рас­по­ло­жи­лась уют­ная дере­вень­ка – При­сло­ни­ха. Кра­си­вое назва­ние! Мест­ные жите­ли гово­рят, что очень-очень дав­но, когда сара­тов­ским или сим­бир­ским куп­цам уда­ва­лось избе­жать напа­де­ния лес­ных раз­бой­ни­ков, они при­сло­ня­лись к дубам и широ­ко­стволь­ным здеш­ним берё­зам, отду­ва­ясь да воз­но­ся хва­лу небе­сам. Так и пошло – При­сло­ни­ха. По дру­гой же, более цивиль­ной вер­сии, назы­ва­ет­ся дере­вень­ка так пото­му, что сама буд­то бы к лесу прислонилась.

Здесь, в При­сло­ни­хе, родил­ся и про­жил всю жизнь заме­ча­тель­ный рус­ский худож­ник Арка­дий Алек­сан­дро­вич Пла­стов, автор таких всем хоро­шо извест­ных поло­тен, как «Ужин трак­то­ри­ста», «Фашист про­ле­тел», «Дере­вен­ский март». Соб­ствен­но, когда идёшь по мест­ной дере­вен­ской улоч­ке к пла­стов­ско­му род­ни­ку и зубы уже начи­на­ет ломить от пред­вку­ше­ния его ледя­ной чисто­ты, неволь­но, слов­но чер­ты забы­то­го род­но­го лица, узна­ёшь сюже­ты кар­тин Арка­дия Пла­сто­ва, их фак­ту­ру и коло­рит. Вон на том поле, как вспо­ми­на­ют ста­ро­жи­лы, рабо­тал худож­ник над одной из луч­ших сво­их тем – «Ужин трак­то­ри­ста». А там вон, на мости­ке через Малый Урень, уви­дел он сво­их буду­щих «Ребя­ти­шек у реки». А зна­ме­ни­тый «Пол­день»? Раз­ве не насто­ян­ным на под­ма­рен­ни­ке и зем­ля­ни­ке полу­ден­ным при­сло­ни­хин­ским жаром дышит это уди­ви­тель­ное полот­но – всё в сол­неч­ных бли­ках, в тре­пе­те тени и света?

Как раз после полу­дня при­вез­ли нас, участ­ни­ков гон­ча­ров­ско­го фору­ма, в При­сло­ни­ху. И на фоне куче­вых обла­ков, мед­лен­но под­ни­ма­ю­щих­ся над лесом, мы сра­зу же уви­де­ли купол Бого­яв­лен­ской церк­ви, той самой, что стро­ил ещё дед худож­ни­ка Гри­го­рий Пла­стов – ико­но­пи­сец, пса­лом­щик и сель­ский архи­тек­тор. Позд­нее же рас­пи­сы­вал её отец Арка­дия – Алек­сандр Гри­го­рье­вич, а ещё позд­нее при­ни­ма­ли уча­стие в её судь­бе сын и внук живо­пис­ца… Когда мы при­выч­но гово­рим «глу­бин­ка», то не все­гда уже пони­ма­ем или чув­ству­ем смысл это­го сло­ва, не видим глу­би­ны его кор­ней. Цер­ковь же в При­сло­ни­хе, сне­сён­ная в пяти­де­ся­тые, отдан­ная вар­вар­ски под склад для удоб­ре­ний, но всё же спа­сён­ная Арка­ди­ем Алек­сан­дро­ви­чем и его сыном Нико­ла­ем Арка­дье­ви­чем, вос­ста­нов­лен­ная и отре­ста­ври­ро­ван­ная, точ­но бы воз­вра­ща­ет нам искон­ный смысл нашей жиз­ни. Всё вза­и­мо­свя­за­но, всё све­де­но в еди­ную точ­ку слу­же­ния сво­е­му наро­ду. Об этом заду­мы­ва­ешь­ся на сель­ском клад­би­ще, где под кро­на­ми сто­лет­них дерев прах худож­ни­ка поко­ит­ся рядом с моги­ла­ми про­стых сель­чан, для кото­рых, по при­зна­нию Пла­сто­ва, он и работал.

«Ни одну кар­ти­ну я не напи­сал, не про­ве­рив тыся­че­крат­но то, что соби­ра­юсь напи­сать, что это – прав­да, и толь­ко прав­да, и ино­го быть не может», – гово­рил худож­ник, как бы опре­де­ляя своё твор­че­ское кре­до. Прав­да… Мы как-то пере­ста­ём со вре­ме­нем искать прав­ду в искус­стве. Быть может, пото­му что она быва­ет горь­ка, быть может, пото­му что быва­ет она дале­ка от лаки­ро­ван­ных сюжет­цев со счаст­ли­вым кон­цом. Кар­ти­ны Пла­сто­ва не дают отве­тов, не пред­ла­га­ют уте­ши­тель­ных иллю­зий. Ско­рее это рас­ска­зы оче­вид­ца о лич­но пере­жи­том и лич­но про­чув­ство­ван­ном. Пас­ту­шок, толь­ко что уби­тый оче­ре­дью фашист­ско­го лёт­чи­ка, уже нико­гда не под­ни­мет­ся, май­ка трак­то­ри­ста насквозь про­со­ле­на потом, а кра­ю­ха хле­ба ещё как тяже­ла, «Домик с крас­ной кры­шей» поко­сил­ся от вре­ме­ни, руки ребят, уби­ра­ю­щих кар­тош­ку на поле, пере­пач­ка­лись и загру­бе­ли за холод­ный осен­ний день. Но сколь­ко же в этих руках нежности!

Под­хо­дим к Музею-усадь­бе народ­но­го худож­ни­ка. Крыль­цо, став­ни, лест­ни­ца, кры­ша, водо­сточ­ная тру­ба – всё здесь пом­нит руку Ара­ка­дия Пла­сто­ва. Кста­ти, Арка­дий Алек­сан­дро­вич очень любил отпра­вить­ся в лес и при­не­сти домой вся­ких при­чуд­ли­вых сучьев, что­бы пре­вра­щать их в живые фигур­ки. И на воро­тах, и на став­нях – остал­ся резец Пластова.

Обра­ща­юсь к Татьяне Фёдо­ровне Вере­ща­ги­ной, истин­но­му хра­ни­те­лю музея, подвиж­ни­ку музей­но­го дела, и про­шу её рас­ска­зать немно­го о худож­ни­ке и его мастерской:

– Мороз­ным янва­рём 1893 года в При­сло­ни­хе родил­ся буду­щий худож­ник. Учил­ся Ара­ка­дий три года в сель­ской шко­ле, потом – в сим­бир­ском духов­ном учи­ли­ще и семи­на­рии, а уж после посту­пил в Импе­ра­тор­ское Стро­га­нов­ское худо­же­ствен­но-про­мыш­лен­ное учи­ли­ще и свя­зал с живо­пи­сью свою судь­бу. Одним из учи­те­лей Пла­сто­ва был А. Вас­не­цов… Вер­нул­ся Арка­дий в род­ное село в гро­зо­вом сем­на­дца­том и боль­ше уже не уез­жал надол­го. Он тогда увле­чён­но писал с нату­ры – кар­ти­ну за кар­ти­ной… Обра­щал­ся к тому, что рядом. К род­но­му полю, напри­мер. А при­зна­ние пер­вых работ при­шлось на трид­ца­тые-соро­ко­вые… По сути, Пла­стов про­дол­жал шко­лу пере­движ­ни­ков, толь­ко по-сво­е­му, оста­нав­ли­вая не столь­ко кон­фликт­ные или сим­во­лич­ные мгно­ве­ния, сколь­ко пере­да­вая поэ­зию обы­ден­но­сти. Обы­ден­но­го тру­да, кото­рый все­гда у Пла­сто­ва празд­ни­чен… Музей наш отли­ча­ет­ся сво­ей есте­ствен­но­стью. Посмот­ри­те на эти дере­вян­ные вещи, все их сотво­рил Пла­стов. Вот журавль, лиси­ца, русал­ка, конеч­но. Тут ведь важен сам мате­ри­ал, Арка­дий Алек­сан­дро­вич осо­бен­но любил бере­склет, кор­ни бере­скле­та, ста­рую осо­ко­ре­вую кору. Вооб­ще чело­ве­ком он был уни­каль­ным. Даже сух­окор­сун­скую кера­ми­ку срав­ни­вал с антич­ной. Всю жизнь – здесь, в При­сло­ни­хе. На этю­ды выхо­дил в ват­нуш­ке и кепоч­ке. Но при этом часто бывал в Ита­лии, обо­жал ита­льян­ское стек­ло. Види­те сосуд на окне – это он из Вене­ции при­вёз. А это его под­рам­ни­ки, бели­ла, гуашь, мас­ля­ные крас­ки, всё сохра­ни­лось с 1972 года, то есть с года смер­ти худож­ни­ка. У Арка­дия Алек­сан­дро­ви­ча при жиз­ни, так полу­чи­лось, не было ни одной пер­со­наль­ной выстав­ки, очень скром­ным был чело­ве­ком, застен­чи­вым… Вот его моль­берт люби­мый, оли­фа, что­бы холст покры­вать. Мно­го перьев. Пла­стов все­гда если видел перо пти­цы, то под­ни­мал и нёс в мастер­скую. Тут и лебя­жье есть, и журав­ли­ное, и гуси­ное. Ещё кисти. О кистях раз­го­вор осо­бый: они тут те самые, кото­ры­ми он писал «Ужин трак­то­ри­ста». Вот эти­ми, и вот эти бели­ла исполь­зо­вал… А вот и под­лин­ни­ки. Боль­шин­ство напи­са­но здесь, в этой самой мастер­ской. «Тагай­ские леса», «Кла­дут скир­ды», «На пахо­те»… Мы в музее ста­ра­ем­ся оста­вить всё, как было при жиз­ни худож­ни­ка. Нико­лай Нико­ла­е­вич, внук Пла­сто­ва, мно­гое дела­ет, что­бы При­сло­ни­ха оста­ва­лась уни­каль­ной зем­лёй, где не ведут­ся рабо­ты по пере­устрой­ству. Толь­ко всё рав­но нема­лое забы­ва­ет­ся. Напри­мер, недав­но мы про­во­ди­ли иссле­до­ва­ние в 20 шко­лах Рос­сии, и ока­за­лось, что лишь 1–2 школь­ни­ка из шко­лы пом­нят имя Пластова…

На кры­ше дома, вме­сто конь­ка, я заме­чаю скво­реч­ник. Ста­рый-пре­ста­рый, вытя­ну­той фор­мы, но чув­ству­ет­ся, что оби­та­е­мый. Сра­бо­тал его, ока­зы­ва­ет­ся, сам Арка­дий Алек­сан­дро­вич. И каж­дую вес­ну сквор­цы, воз­вра­ща­ясь на роди­ну, напол­ня­ют свой малень­кий домик весё­лы­ми взвол­но­ван­ны­ми пес­ня­ми. «Я люб­лю эту жизнь! – вос­кли­цал Пла­стов. – А когда из года в год видишь её… дума­ешь, что надо пове­дать об этом людям… Жизнь наша пол­на и бога­та, в ней так мно­го потря­са­ю­ще инте­рес­но­го, что даже обык­но­вен­ное буд­нич­ное дело… при­ко­вы­ва­ет вни­ма­ние, потря­са­ет душу». Вот и мы уез­жа­ли из госте­при­им­ной При­сло­ни­хи потря­сён­ны­ми. Хоте­лось поде­лить­ся уви­ден­ным. Хоте­лось побе­жать, как в дет­стве, по грун­то­вой доро­ге и упасть пря­мо в луго­вые цве­ты. Хоте­лось не забы­вать боль­ше о кра­со­те, кото­рая рядом.

Но чем даль­ше оста­ва­лась поза­ди При­сло­ни­ха, чем быст­рее бежа­ли навстре­чу берё­зы, тем тре­вож­нее ста­но­ви­лось на серд­це. Совсем непо­да­лё­ку от При­сло­ни­хи, в Язы­ко­во, Пуш­кин соби­рал мате­ри­а­лы о пуга­чёв­ском вос­ста­нии. Это было как раз в ту пору, когда, по леген­де, Алек­сандр Сер­ге­е­вич поса­дил в язы­ков­ском име­нии зна­ме­ни­тую ель, что жива и поныне. В лите­ра­тур­ной кри­ти­ке даже такой обо­рот есть спе­ци­аль­ный – «вокруг пуш­кин­ской ели». Но теперь о дру­гом. Что мы при­вык­ли счи­тать исто­ри­ей тра­ди­ци­он­но? Ррас­сказ о вой­нах, вос­ста­ни­ях, бун­тах, кро­ва­вых или пар­кет­ных сме­нах двор­цо­вой вла­сти. Исто­рия Рос­сии – это исто­рия войн и рево­лю­ций, как ни кру­ти. Они хоро­шо раз­би­ва­ют­ся на пара­гра­фы, эти кро­ва­вые отрез­ки вре­ме­ни. Ну а коли что не так, то и попра­вить её мож­но, исто­ри­че­скую-то прав­ду. В Улья­нов­ске, в одном из архи­вов, я обна­ру­жил «Исто­рию ВКП(б)» 1938 года выпус­ка. Школь­ный учеб­ник. И там порт­ре­ты крас­ных коман­дар­мов, к тому вре­ме­ни уже репрес­си­ро­ван­ных, – с выко­ло­ты­ми, выре­зан­ны­ми акку­рат­но гла­за­ми. Не пере­из­да­вать же, и прав­да, выпу­щен­ный мно­го­мил­ли­он­ным тира­жом «Крат­кий курс»? Страш­но было смот­реть на обез­об­ра­жен­ные лица зна­ме­но­нос­цев ленин­ской гвар­дии, кото­рые и сам уме­ли рубить с пле­ча, – Якир, Его­ров, Блю­хер, Тухачевский…

Цир­куль, мерт­вен­но опу­сто­ша­ю­щий глаз­ни­цы, и кисть Пла­сто­ва, пере­да­ю­щая в «Порт­ре­те девуш­ки» лёг­кость и живость взгля­да. А может ли быть, вдруг поду­ма­лось, исто­рия госу­дар­ства исто­ри­ей люб­ви? исто­ри­ей ремё­сел и про­мыс­лов? исто­ри­ей искусств? В кон­це кон­цов – исто­ри­ей мира? Пони­маю, наив­но наде­ять­ся… Но вот я упо­мя­нул Пуш­ки­на, его исто­ри­че­ские розыс­ки. Вспом­ним «Капи­тан­скую доч­ку». Тот момент, на мой взгляд в пове­сти глав­ный, когда гене­рал уку­ты­ва­ет соло­мой ябло­ни, убе­ре­гая их от холо­да. Может быть, оса­да впе­ре­ди, может быть, зиму не пере­жить, а он дума­ет про какое-то там дере­во, что будет пло­до­но­сить весной…

Арка­дий Пла­стов – певец мира, мир­но­го тру­да, сози­да­ния, буд­нич­ных – самых важ­ных на све­те – дел и забот. Мы вро­де бы как при­вык­ли к оглу­ши­тель­но ярким цве­там и зву­кам. Но вгля­дим­ся в «Дере­вен­ский март»: раз­ве может быть что-то радост­нее и зна­чи­мее синей про­та­ли­ны, и раз­ве может быть что-то ярче, чем сол­ныш­ко соло­мы на весен­нем сне­гу? Нет, не даль­ше, а всё бли­же и бли­же к серд­цу кро­шеч­ная При­сло­ни­ха, вос­пе­тая заме­ча­тель­ным художником.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.