Моя война

Пре­крас­но пом­ню, как нача­лась для меня вой­на: сорок пер­вый год, на ред­кость теп­лый и сол­неч­ный июнь. Мы жили тогда в Сест­ро­рец­ке. На выход­ные в гости при­е­ха­ла стар­шая сест­ра, сту­дент­ка меди­цин­ско­го инсти­ту­та. При­хва­тив учеб­ни­ки, отпра­ви­лась заго­рать в дюны. И тут – речь Моло­то­ва. Это и была вой­на. По радио объ­яви­ли, что надо во дво­рах надо рыть укры­тия, вро­де бом­бо­убе­жищ. И все жите­ли наше­го дома взя­ли лопа­ты и ста­ли немед­лен­но копать. Нем­цы бом­би­ли каж­дый день и каж­дую ночь, каза­лось, что ни на мину­ту не сти­хал гул штур­мо­вых само­ле­тов. Поми­мо рытья укры­тий вско­ре при­ня­лись стро­ить заграж­де­ния для тан­ков. С утра ухо­ди­ли на окра­и­ны горо­да, рыли тран­шеи, укреп­ля­ли их сте­ны брев­на­ми. Копа­ли, тут же пили­ли дере­вья, потом вер­ти­каль­но уста­нав­ли­ва­ли их в глу­бо­кие рвы, под при­цель­ным огнем немец­ких бомбардировщиков.

Осе­нью меня вме­сте с инстру­мен­таль­ным заво­дом им. Вос­ко­ва отпра­ви­ли в эва­ку­а­цию. До Ново­си­бир­ска доби­ра­лись три меся­ца. Это были очень длин­ные меся­цы. Доро­га была чудо­вищ­ной, доща­тые ваго­ны, пере­на­се­лен­ные людь­ми. При­е­ха­ли, насмерть замерз­шие, вши­вые и чесо­точ­ные. Мои руки сплошь покры­ва­ли гной­ни­ка­ми, осо­бен­но боль­но было сни­мать бин­ты, отма­чи­ва­ла в воде. Сра­зу же при­ня­лись за раз­груз­ку обо­ру­до­ва­ния, посе­ли­ли нас пря­мо в цеху. Потом уже потес­ни­ли мест­ных жите­лей, они были крайне недо­воль­ны, воз­му­ща­лись. Спа­ли на одной кро­ва­ти втро­ем. У нашей хозяй­ки поми­мо квар­ти­ран­тов жила пле­мян­ни­ца, девоч­ка лет четыр­на­дца­ти, хозяй­ка рас­по­ря­жа­лась ей как при­слу­гой. Топи­ли углем, угля не хва­та­ло, каче­ства он был отвра­ти­тель­но­го – как пыль, и в доме было так холод­но, что кап­ли воды вмиг замер­за­ли на полу, пре­вра­ща­лись в лед.

Взя­ли меня на завод – уче­ни­цей сле­са­ря. Немно­го пора­бо­та­ла, была пере­ве­де­на в цех резь­бо­ме­ров. Вско­ре полу­чи­ла долж­ность началь­ни­ком цеха – а было мне сем­на­дцать лет. После пол­ной рабо­чей сме­ны всех ком­со­моль­цев соби­ра­ли у воен­ко­ма­та, учи­ли стро­е­во­му шагу и выправ­ке. По четы­ре часа мар­ши­ро­ва­ли по горо­ду, потом раз­би­ра­ли вин­тов­ки – на ско­рость. Всем было поло­же­но при­об­ре­сти допол­ни­тель­ную воен­ную спе­ци­аль­ность, девуш­кам пред­ло­жи­ли выби­рать: мед­сест­ра или радист. Я выбра­ла: радист. Учи­ла азбу­ку Мор­зе, пере­да­чу на теле­граф­ном клю­че. По окон­ча­нии кур­сов полу­чи­ла повест­ку на фронт.

Каря­ки­на Оль­га Ивановна

При­бы­ла в Аба­кан, в воен­ное учи­ли­ще. Там-то и нача­лась насто­я­щая мушт­ра! Подъ­ем в шесть утра, отбой – в один­на­дцать ночи, все вре­мя было заня­то воин­ской под­го­тов­кой. Объ­яви­ли, что пере­да­ча на теле­граф­ном клю­че мораль­но уста­ре­ла, и надо осва­и­вать пере­да­чу на авто­ма­те. Осва­и­ва­ли этот авто­мат: неболь­шой чер­ный аппа­рат, под­клю­чен­ный к источ­ни­ку пита­ния и радио­се­ти, через науш­ни­ки мы пере­хва­ты­ва­ли сооб­ще­ния вра­га, и сооб­ще­ния коман­до­ва­ния, из Моск­вы. Все сооб­ще­ния, разу­ме­ет­ся, были зако­ди­ро­ва­ны, код менял­ся каж­дые две­на­дцать часов. Код сооб­ща­ли вся­кий раз под клят­ву о нераз­гла­ше­нии, под угро­зой рас­стре­ла. Воен­ная тайна.

Я все­гда хра­ни­ла код на гру­ди, в бюст­галь­те­ре. По авто­ма­ту текст пере­да­ва­ли так быст­ро, что порой было невоз­мож­но уло­вить мор­зян­ку. Ско­рость – две­сти два­дцать зву­ков в мину­ту. Я научи­лась при­ни­мать сооб­ще­ния имен­но с такой ско­ро­стью, была луч­шей радист­кой в учи­ли­ще и потом. 

1 янва­ря 1943 года нас, пять­сот деву­шек, успеш­но окон­чив­ших учи­ли­ще, отпра­ви­ли из Аба­ка­на в Моск­ву. Доби­ра­лись до сто­ли­цы боль­ше неде­ли. Поезд был пас­са­жир­ский, лежа­ли на голых пол­ках, белья нам не пола­га­лось. Еды не пола­га­лось тоже: сопро­вож­да­ю­щий нас лей­те­нант закрыл­ся с поло­жен­ны­ми пай­ка­ми в сво­ем купе, а мы голо­да­ли три дня. При­е­ха­ли в Моск­ву. Пого­да была сля­кот­ная, и сапо­ги с дыр­ка­ми про­пус­ка­ли воду. Когда мы стро­ем шли по ули­цам, вода в сапо­гах чав­ка­ла: чпок-чпок. Левой-пра­вой. Чпок-чпок. 

Так как я окон­чи­ла учи­ли­ще с отли­чи­ем, меня напра­ви­ли в часть, счи­тав­шу­ю­ся самой луч­шей — 334-ую лет­ную диви­зии. Диви­зия гото­ви­лась к отправ­ке на фронт и сто­я­ла в город­ке Дяги­ле­во, Мос­ков­ской обла­сти. Воин­ская долж­ность моя была: радист-кодировщик. 

Вот и начал­ся мой фрон­то­вой путь, и про­дол­жал­ся — Ленин­град­ский фронт, Бело­рус­ский фронт, При­бал­тий­ский фронт, город Шау­ляй. Вез­де гро­мы­ха­ли жар­кие бои и нам доста­ва­лось. После Шау­ляя, осе­нью сорок чет­вер­то­го, диви­зию сроч­но пере­бро­си­ли в Поль­шу, в город Зам­бро­во. Там бази­ро­вал­ся аэро­дром. Поля­ки нас встре­ти­ли враж­деб­но. Бук­валь­но стре­ля­ли в спи­ну, а колод­цы с питье­вой водой зара­жа­ли брюш­ным тифом. Суще­ство­ва­ло пред­пи­са­ние: не пить воду из поль­ских колодцев. 

Рас­се­ли­ли нас по домам. Нам с подру­гой выде­ли­ли часть ман­сар­ды, где сто­ял ста­рый стол, желез­ная кро­вать и пле­те­ное крес­ло, тоже очень ста­рое. Хозяй­ка слез­но про­си­ла не ломать ее мебель. Эту мебель не нуж­но было ломать, она сама рас­сы­ха­лась от древ­но­сти, одна­ко мы заве­ри­ли жен­щи­ну, что пор­тить ниче­го не соби­ра­ем­ся и вооб­ще – не вар­ва­ры. Как-то раз наша дверь ока­за­лась сна­ру­жи забло­ки­ро­ва­на тол­стой про­во­ло­кой, про­де­той в дуж­ки зам­ка: нас хоте­ли захва­тить в плен, одна­ко я взя­ла в руки авто­мат и ска­за­ла, что буду стрелять. 

Насту­пи­ла вес­на. Вес­на сорок пято­го, и мы даже отме­ча­ли люби­мые празд­ни­ки – вось­мое мар­та, меж­ду­на­род­ный жен­ский день. Вече­ром к нам с подру­гой пожа­ло­ва­ли гости, наши сотруд­ни­ки, с ними был и инже­нер Каря­кин, он часто наве­щал меня и на служ­бе, в мете­о­бю­ро, я чув­ство­ва­ла, что он инте­ре­су­ет­ся мной. Про­во­див гостей, я силь­но захо­те­ла пить, но воды у нас не ока­за­лось – кон­чи­лась вода. Не в силах выдер­жи­вать жаж­ду, я выбе­жа­ла во двор, где вдо­воль напи­лась из колодца.

Уже утром почув­ство­ва­ла себя пло­хо. В мед­пунк­те недо­мо­га­ние опре­де­ли­ли как про­сту­ду. Одна­ко с каж­дым днем мне ста­но­ви­лось все хуже. Тем вре­ме­нем диви­зия полу­чи­ла при­каз высту­пить в поход, нас жда­ла Восточ­ная Прус­сия, Кенигсберг. Я сиде­ла в ком­на­те ради­стов, при­ни­мая дан­ные о пого­де и дру­гие важ­ные све­де­ния о задан­ном рай­оне, само­чув­ствие мое было совсем пло­хим. Невы­но­си­мый жар — тем­пе­ра­ту­ра под­ня­лась до соро­ка гра­ду­сов, ходить и как-то пере­дви­гать­ся я уже не мог­ла. Меня сажа­ли на стул, при­дви­га­ли к сто­лу, наде­ва­ли науш­ни­ки, я при­ни­ма­ла зако­ди­ро­ван­ные дан­ные. Потом меня выпрям­ля­ли, пере­кла­ды­ва­ли на кро­вать, где я лежа­ла до сле­ду­ю­ще­го сеан­са свя­зи. Диви­зи­он­ные само­ле­ты стар­то­ва­ли один за дру­гим, в послед­ний погру­зи­ли и меня, поло­жи­ли в проходе.

Каря­ки­на Оль­га Ивановна

В Кенигсбер­ге я ока­за­лась на кой­ке в лаза­ре­те, почти ниче­го не пом­ню, пре­бы­ва­ла то в бре­ду, то без созна­ния. Какие-то уко­лы дела­ли мне, тупой иглой рва­ли кожу. На ночь обкла­ды­ва­ли пузы­ря­ми со льдом, лед быст­ро таял на горя­чей коже, а воду я выпи­ва­ла. Навер­ное, я умер­ла бы на этой кой­ке, если бы не появил­ся инже­нер Каря­кин. Ока­зы­ва­ет­ся, он меня искал, вез­де писал, спра­ши­вал. И вот нашел. Сра­зу потре­бо­вал вра­ча, накри­чал на него, заста­вил отпра­вить меня в гос­пи­таль, угро­жая писто­ле­том. Испу­ган­ный не на шут­ку врач тут же сна­ря­дил сани­тар­ную маши­ну, и мы поеха­ли. Город был весь раз­бит, сто­ял в руи­нах, доро­ги состо­я­ли сплошь из воро­нок, един­ствен­ным уце­лев­шим зда­ни­ем была парик­ма­хер­ская, где мы оста­но­ви­лись на ночь. Когда я нена­дол­го при­шла в себя, с удив­ле­ни­ем отме­ти­ла, что все сте­ны уве­ша­ны зеркалами. 

Поут­ру сно­ва отпра­ви­лись искать гос­пи­таль, объ­е­ха­ли мно­же­ство, ни в один меня не согла­ша­лись брать – боя­лись тифа. Нако­нец, нашел­ся такой, что при­нял меня. Раз­де­ли, сра­зу же суну­ли в спе­ци­аль­ную ван­ну, где я поте­ря­ла созна­ние и нача­ла тонуть. Опять спас меня инже­нер Каря­кин, Миша. Он нашел ста­ру­ху-сани­тар­ку, она выца­ра­па­ла меня из ван­ны и пере­ку­выр­ну­ла на кро­вать, где Миша меня и оста­вил. Он обя­зан был вер­нуть­ся в диви­зию, пото­му что ему гро­зи­ло нака­за­ние и даже три­бу­нал за отсут­ствие в рас­по­ло­же­нии. Пока я с тру­дом поправ­ля­лась в гос­пи­та­ле, наша часть полу­чи­ла новое назна­че­ние: лете­ли в Бер­лин. Нуж­но было пото­рап­ли­вать­ся, что­бы успеть. И я ста­ла поторапливаться.

При выпис­ке нам на дво­их с сол­да­том, тяже­ло ране­ным в бед­ро, дали пол­бу­хан­ки хле­ба и пол­ки­ло саха­ра-пес­ка. И мы отпра­ви­лись в путь. Путь выдал­ся очень тяже­лым, слиш­ком тяже­лым. После болез­ни у меня было мало сил, а у мое­го спут­ни­ка – и того мень­ше. Рана его вос­па­ли­лась, и он часто ложил­ся на зем­лю, отка­зы­ва­ясь под­ни­мать­ся и про­дол­жать дви­же­ние. «Това­рищ сер­жант, брось­те меня», — гово­рил мне и пла­кал; конеч­но, я не мог­ла его бро­сить. Кое-как мы пле­лись, и уже стем­не­ло. Не раз­би­рая доро­ги, устро­и­лись на ноч­лег. Толь­ко утром я рас­смот­ре­ла, что оста­но­ви­лись мы на клад­би­ще, и спа­ли меж могил и над­гроб­ных крестов. 

Одна­ко до конеч­но цели было еще дале­ко. Тре­бо­ва­лось добрать­ся до Позна­ни, пом­ню адрес: ули­ца Сара­гос­са, дом 29. На попут­ках мы дое­ха­ли до горо­да, а вот отыс­кать нуж­ную ули­цу никак не мог­ли. Мест­ные жите­ли с боль­шой враж­деб­но­стью отно­си­лись к рус­ским сол­да­там, и нисколь­ко не счи­та­ли их осво­бо­ди­те­ля­ми. Нам несколь­ко раз ука­зы­ва­ли непра­виль­ные направ­ле­ния, к вече­ру мы совер­шен­но ока­за­лись без сил. В каком-то скве­ри­ке упа­ли на лав­ку. Уже при­го­то­ви­лись уми­рать. И вдруг про­изо­шло чудо! Никак не могу ина­че назвать: мимо про­хо­дил посыль­ный из шта­ба диви­зии, фами­лия Шиш­кин. Не знаю, как и смог­ла, но я бро­си­лась за ним бегом и догнала!

В шта­бе нас встре­ти­ли вос­тор­жен­но, накор­ми­ли и под­нес­ли сто грам­мов «фрон­то­вых». От радо­сти я выпи­ла, а потом очень испу­га­лась: вспом­ни­ла, как страш­но умер в гос­пи­та­ле стре­лок-радист, уже попра­вив­ший­ся после тифа. Он тоже выпил спир­та и заку­сил луком, а ведь брюш­ной тиф как-то так исто­ща­ет стен­ки кишеч­ни­ка, и они ста­но­вят­ся очень чув­стви­тель­ны­ми. В общем, у него порвал­ся кишеч­ник, и он скон­чал­ся в ужас­ных муче­ни­ях, а ведь был почти здо­ров. Так что я силь­но пере­пу­га­лась, но все обо­шлось – может быть, пото­му что я свой спирт заку­си­ла очень вкус­ной ухой, а может быть, пото­му что мне про­сто повезло.