Роман Хахалин, целый год

2 авгу­ста год назад никто еще не знал, что Рома умер; никто даже не знал, что он про­пал, никто не бегал по под­во­рот­ням, никто не отвле­кал десант­ни­ков от рас­плес­кав­шей­ся сине­вы и не спра­ши­вал въед­ли­во насчет высо­ко­го худо­го муж­чи­ны в очках, свет­лые шта­ны, чер­ная май­ка. Он мог быть слег­ка пьян, ну или не слег­ка, но такой доб­ро­же­ла­тель­ный, вы не? Десант­ни­ки бы хму­ри­ли заго­ре­лые лбы, и сине-зеле­ный флаг ВДВ реял бы над чест­ной рабо­той моз­га. Никто не зво­нил в при­ем­ные покои город­ских боль­ниц (у меня имел­ся целый файл с акту­аль­ны­ми номе­ра­ми), никто не делал глу­бо­ко­го вдо­ха-выдо­ха над теле­фо­ном город­ско­го мор­га, это очень страш­но, туда зво­нить, и не зво­нить – тоже страшно.

Ниче­го подоб­но­го, и все­го-то час назад я отве­ти­ла на Ромин теле­фон­ный зво­нок (нет, не при­еду, нет, не при­еду, если хочешь меня видеть, появ­ляй­ся зав­тра в редак­ции, послед­ний раз­го­вор, прав­да, страш­но зву­чит? сло­во страш­но я напи­шу мини­мум десять раз), спо­кой­но лег­ла спать, взбив подуш­ку и почи­тав перед сном. Лег­ла спать и усну­ла мгно­вен­но, буд­то выклю­чи­ли свет. Мне свет обрат­но вклю­чи­ли, а Роме нет, толь­ко я это­го еще не зна­ла. И он, навер­ное, тоже уже не знал.

Все­го-то час назад он вышел от мамы, позво­нил сыну, позво­нил мне, позво­нил сво­ей одно­класс­ни­це на пред­мет пого­во­рить о пер­спек­ти­вах пере­вод­че­ской рабо­ты. Пре­крас­но знал фран­цуз­ский, бол­тал на любые темы, я про­си­ла: Рома, ска­жи мне что-нибудь по-фран­цуз­ски, и он повто­рял с раз­ны­ми деко­ра­ци­я­ми, жэтем, жэтем; а когда вер­нул­ся из Фран­ции, дол­го рас­ска­зы­ва­ла, что глав­ное отли­чие фран­цу­за от рос­си­я­ни­на в нали­чии за спи­ной у фран­цу­за трех веков сво­бо­ды: пред­став­ля­ешь, там тур­ни­ке­ты у мет­ро, так поло­ви­на моло­де­жи про­сто пере­пры­ги­ва­ют через, и ника­ких тебе жетонов!

Роми­на одно­класс­ни­ца вый­ти на про­гул­ку не смог­ла, Рома спу­стил­ся на набе­реж­ную, подру­жил­ся немно­го с десант­ни­ка­ми, десант­ни­ки охот­но пои­ли его вод­кой и пивом, но это­го все­гда так не хва­та­ет коли­че­ствен­но, а у Ромы было сто руб­лей. В каком-то соот­но­ше­нии с реаль­но­стью истра­тив сум­му, он сел на лавоч­ку и стал думать. Уве­ре­на. Кни­ги при нем не нашли, зна­чит, думал. А так он с кни­гой все вре­мя бро­дил. С фан­фу­ри­ком в кар­мане и с Бори­сом Виа­ном под­мыш­кой. Вы зна­ли? Они писал дис­сер­та­цию по Виа­ну. Послед­няя кни­га, что он читал, был боль­шой мифо­ло­ги­че­ский сло­варь. Он сей­час у меня. Вы уме­е­те читать сло­варь? Рома вот даже в любом изме­нен­ном созна­нии. Его мож­но было спро­сить про­сто так, на про­гул­ке: а рас­ска­жи про Лени­на и Инес­су Арманд? И он рас­ска­зы­вал, с исто­ри­че­ски­ми экс­кур­са­ми, с точ­ны­ми дата­ми, при­во­дил цита­ты. Арманд недо­люб­ли­вал. Лени­на, допу­стим, тоже.

Так, ска­мей­ка, где думал, гло­тал отра­ву, потом (мне рас­ска­за­ли док­то­ра) секунд 8–10 ему было силь­но пло­хо, но все-таки ане­сте­зия, потом он умер, 10 секунд и всё, всё, это серд­це, оно не суме­ло боль­ше качать адкую смесь рос­кош­ной кро­ви и адской шня­ги. Умер и мяг­ко ска­тил­ся на асфальт, еще теп­лый, еще даже горя­чий по лет­не­му сезону.

Наут­ро в редак­цию он не при­шел, я уди­ви­лась, но без фана­тиз­ма. Это же Рома, он в 80 про­цен­тах слу­ча­ев послед­нее вре­мя не при­хо­дил в назна­чен­ный срок в назна­чен­ное место, а уж на рабо­ту-то. Теле­фон его был вне зоны, но это тоже ста­ло нор­мой. Я ката­ла какую-то сезон­ную выбор­ную шня­гу, рас­тво­ря­ла кофе, бол­та­ла с сосе­дя­ми по офи­су, а он уже умер, лежал на сто­ле в город­ском мор­ге, и внут­ри его живо­та были рези­но­вые паль­цы специалиста.

Рому нашла, без теле­фо­на и доку­мен­тов, доб­рая жен­щи­на, сте­пен­но бре­ду­щая от салю­та десант­ни­ков до мет­ро по Оси­пен­ко, это она вызва­ла ско­рую помощь, это она наблю­да­ла вино­ва­то при­под­ня­тые бро­ви меди­цин­ских работ­ни­ков, это она дожда­лась поли­цию и наблю­да­ла за (не знаю, чер­ный пакет? без паке­та?) соб­ствен­но ром­ки­ной отправ­кой в пред­по­след­ний путь. Позво­ни­ла через два дня, уви­дев само­дель­ные пла­ка­ти­ки на стол­бах, хоро­шо, что я уже узна­ла, или нет плохо.

Так что 3 авгу­ста тоже никто не чух­нул­ся. Я купи­ла в редак­ци­он­ном дво­ре хоро­ший кус дере­вен­ской сви­ни­ны, и при­ки­ды­ва­ла, что из него мож­но при­го­то­вить. Наре­зать на меда­льо­ны, дума­ла я, а где реб­ра, там поту­шить с кар­то­фе­лем и тра­ва­ми, дети любят. Или запечь по типу буже­ни­ны. Такие были идеи. Не откры­ла файл с акту­аль­ны­ми номерами.

Откры­ла наут­ро. 4 авгу­ста. Сна­ча­ла обо­шла всю набе­реж­ную, вдоль и попе­рек. Девуш­ка, а тут не было драк 2 авгу­ста? Муж­чи­на, а вы не виде­ли тут тако­го? Да вы что, был же день десант­ни­ка, тут мен­тов было боль­ше, чем дере­вьев. Залез­ла в какие-то кусты после Ладьи вдаль и вглубь. Боя­лась обна­ру­жить его мока­син. Не обна­ру­жи­ла. Вер­ну­лась. Сде­ла­ла звон­ки. Нигде ниче­го. Я назы­ва­ла и фами­лию-имя, и про­сто при­ме­ты, как если без доку­мен­тов. Делай­те так все­гда. Доку­мен­ты все­гда могут выкрасть. Перед тра­ди­ци­он­ным соеди­не­ни­ем с мор­гом тра­ди­ци­он­но вдох­ну­ла-выдох­ну­ла. Нет. А безы­мян­ные? Повто­ри­ла про рост-худо­бу. Воз­раст. Мы не обра­бо­та­ли пока инфор­ма­цию, подо­жди­те, — уста­ло ска­за­ла дис­пет­чер и я слы­ша­ла, как она обра­ти­лась к кол­ле­ге: Сонь, ну ска­жи ты этой ушле­пи­це мало­лет­ней, что меня тош­нит от запа­ха её сра­но­го рол­л­то­на. Через мину­ту вер­ну­лась. Зво­ни­те поз­же, — ска­за­ла так же уста­ло, — или зна­е­те что? луч­ше зво­ни­те завтра.

Зав­тра я не ста­ла зво­нить в морг. Уже гуля­ло по сети объ­яв­ле­ние, страш­ное, про­пал чело­век, Роми­ны фото­гра­фии, фас и про­филь. Мой испу­ган­ный текст. Я смот­ре­ла всю ночь в мони­тор. Я гло­та­ла вино из гор­ла, мне каза­лось, это поможет.

Листов­ки печа­та­ли доб­ро­воль­цы (спа­си­бо! спа­си­бо!) и кле­и­ли, где мог­ли. Уже и я сама кле­и­ла с девоч­ка­ми (Таня и Зух­ра, спа­си­бо!), всё это дела­лось (нож­ни­цы и скотч), как мож­но понять, для толь­ко одно­го: что­бы из-за сосед­не­го дере­во вышел Рома и ска­зал: при­вет! ну как ты? И Лизе Аллерт писа­лось с этой же целью. Что­бы потом отчи­тать­ся: най­ден живым (смс «най­ден мерт­вым» я отпра­ви­ла по пути в морг, люди же рабо­та­ют, надо вне­сти ясность).

Не вышел, зна­чит, из-за дере­ва. Не спро­сил, как я. Он очень все­гда инте­ре­со­вал­ся, как я. Даже когда не мог уже обо мне забо­тить­ся, забо­тил­ся все рав­но, и читал сти­хи, забы­вая сло­ва раз­го­вор­ной речи, он читал сти­хи, милый маль­чик, ты так весел, так свет­ла твоя улыб­ка; этот ливень пере­ждать с тобой, гете­ра, я согла­сен; мне сни­лась сно­ва ты, в цве­тах, на шум­ной сцене, безум­ная, как страсть, спо­кой­ная, как сон.

Пом­ню, сиде­ли как-то на лав­ке, в скве­ре Высоц­ко­го. Рядом при­су­се­ди­лись два двор­ни­ка, по виду – узбе­ки. Нача­ли свой неспеш­ный раз­го­вор не по-рус­ски и на двор­ниц­кие темы (навер­ное). Рома не выдер­жал, изо­гнул­ся через меня, и ска­зал в духе: иншал­ла? Узбе­ки мед­ли­ли. Рома не сда­вал­ся. Аль­хам­ду­лил­ла! – радост­но про­дол­жил он и добил послед­ним зна­ко­мым себе сло­вом: машал­лах! Узбе­ки сде­ла­лись его навсе­гда. Он читал им Брод­ско­го: за ними поют пусты­ни, вспы­хи­ва­ют зар­ни­цы, звез­ды горят над ними, и хрип­ло кри­чат им пти­цы, что мир оста­нет­ся преж­ним, да, оста­нет­ся преж­ним, осле­пи­тель­но снеж­ным, и сомни­тель­но неж­ным, мир оста­нет­ся лжи­вым, мир оста­нет­ся веч­ным, может быть, пости­жи­мым, но все-таки бесконечным.

Мир остал­ся преж­ним, изме­ни­лась я.

Пото­му что Рома 5 авгу­ста 2015 года не вышел из-за дере­ва. Он умер три дня назад. Толь­ко это­го пока никто не знал. Еще час никто не знал. Еще два. А через три – узна­ли, эти посмерт­ные сним­ки из про­зек­тор­ской, где неузна­ва­е­мое лицо, запав­ший рот и мой пода­рок, коль­цо с чер­ным ага­том на паль­це пра­вой руки. Он спе­ци­аль­но натя­нул на пра­вую, что­бы поту­же, что­бы не сня­ли в слу­чае чего. Вот и не сняли.

Этот день был самым страш­ным, с бор­дю­ром воз­ле мор­га, куда в морг нуж­но было захо­дить не сра­зу, а когда при­е­дет след­ствен­ная бри­га­да (или нет? поли­ция); и этот вечер был самым страш­ным, когда при­шли мои девоч­ки и гово­ри­ли, гово­ри­ли; и сле­ду­ю­щий день был самым страш­ным, с поезд­кой на клад­би­ще и выбо­ром места (какая раз­ни­ца); и сле­ду­ю­щий день был самым страш­ным, когда мне пред­сто­я­ло живо­го чело­ве­ка уви­деть мерт­вым, что­бы потом не видеть никогда.

Это неправ­да, что испы­та­ния дела­ют нас силь­нее, раз не уби­ва­ют. Или нет: не спо­рю, я ста­ла силь­нее, но я ста­ла хуже. Поте­ри не дела­ют нас луч­ше. Я ста­ла хуже без чест­но­го, откры­то­го, доб­ро­го, доб­ро­го, бес­ком­про­мисс­но­го Ром­ки, без его веры в луч­шее, без его улыб­ки и спе­ци­аль­ной рас­слаб­лен­но похо­доч­ки. А что, поход­ка – это важ­но. Это опять совер­шен­но лич­ный текст, хоть про Рома­на мож­но и нуж­но гово­рить как про чест­но­го жур­на­ли­ста, про­фес­си­о­на­ла, но я вспо­ми­наю его фран­цуз­скую, совер­шен­но не понят­ную мне речь, все эти жет­эм, и дру­гие сло­ва, рус­ские, хоро­шие сло­ва. Вы тоже слы­ша­ли от него мно­го хоро­ших слов. Давай­те вспом­ним их сего­дня. Как он умел из пол­но­ты лек­си­ко­на отыс­кать нуж­ное. Как умел из плы­ву­щей лужи собрать чело­ве­ка, про­го­во­рив: «Тебе сей­час пло­хо, а впе­ред ты загля­ды­вать не уме­ешь, и всё, что ты сей­час видишь – это одно боль­шое пло­хо, и вро­де бы все­гда было так и нико­гда не было по –дру­го­му. Но зав­тра, или после­зав­тра, или даже через неде­лю, или даже через месяц, тебе пока­жет­ся кусок хоро­ше­го». И это самая боль­шая прав­да, кото­рая вооб­ще есть.

Роман Хахалин, целый год”: 1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.