Узор Пенроуза. Глава 17

Съем­ная квартира.

Штаб-квар­ти­ра пар­тии СРП зани­ма­ет бель­этаж в хоро­шем доме ста­лин­ской построй­ки на Малой Брон­ной, а за углом, в тихом Спи­ри­до­ньев­ском пере­ул­ке, рас­по­ла­га­ет­ся Кри­сти­ни­но аль­тер­на­тив­ное жилье – на вто­ром эта­же кир­пич­но­го фли­ге­ля. Нуж­но все­го лишь перей­ти доро­гу, мино­вать Фран­цуз­скую кон­ди­тер­скую, юве­лир­ный салон, свер­нуть в арку, под низ­ки­ми сво­да­ми кото­рой ост­ро пах­нет мочой в любое вре­мя года. Одо­леть арку, не оста­нав­ли­вать­ся в позор­но заас­фаль­ти­ро­ван­ном дво­ре, прой­ти пря­мо и открыть маг­нит­ным клю­чом желез­ную дверь. Под­нять­ся, лест­ни­ца непро­стая — ста­рин­ная, кова­ная из чугу­на. Насто­я­щие кру­же­ва под нога­ми, пери­ла вооб­ще выше чело­ве­че­ско­го пред­став­ле­ния о пери­лах, они одно­вре­мен­но похо­жи на пере­пле­та­ю­щи­е­ся стеб­ли роз, раз­го­ра­ю­щий­ся костер и «Таи­тян­скую пас­то­раль» Гоге­на. Такая эта лест­ни­ца, и сту­пая по ней, непре­мен­но раз­гля­ды­ва­ешь узо­ры под ногами.

Афа­на­сий Орлов пере­шел доро­гу, оста­но­вил­ся у табач­но­го киос­ка, мино­вал Фран­цуз­скую кон­ди­тер­скую, юве­лир­ный салон. На крыль­це сто­я­ла девуш­ка, при­ня­то гово­рить «модель­ной внеш­но­сти», рядом с ней – доволь­но пожи­лой муж­чи­на, девуш­ка потря­хи­ва­ла воло­са­ми и гово­ри­ла оби­жен­но: «Я про­сто хоте­ла обно­вить ак-цес-суа­ры», муж­чи­на жон­гли­ро­вал кар­та­ми «VISA» и «MASTERCARD», в двух мет­рах рас­прав­ля­ли пле­чи бра­вые охран­ни­ки с неза­по­ми­на­ю­щей­ся внеш­но­стью. Афа­на­сий все видел, все слы­шал, все заме­чал, сохра­нял в памя­ти, буд­то бы запи­сы­вал в файл с назва­ни­ем «послед­ний раз».

«Звук «девять-пято­го» вооб­ще нель­зя назвать соч­ным. Он нераз­дра­жа­ю­щий — вот, пожа­луй, наи­бо­лее пра­виль­ное опре­де­ле­ние. Самое вкус­ное в нём — явно раз­ли­чи­мый свист тур­бо­ком­прес­со­ра. Отда­ёт хери­та­д­жем, зна­ешь ли…», — непо­нят­но ска­зал пер­вый охранник.

Афа­на­сий свер­нул в арку. Око­ло нуж­но­го ему подъ­ез­да сло­ня­лись два юно­ши в чер­ных бала­хо­нах с пан­ков­ской сим­во­ли­кой. «Да точ­но это тот дом! К коню не ходи!» — гром­ко, непо­нят­но и весе­ло ска­зал левый юно­ша пра­во­му, они одно­вре­мен­но опу­сти­лись на кор­точ­ки и одно­вре­мен­но про­из­нес­ли: «Подо­ждем же!». Доста­ли сига­ре­ты, заку­ри­ли. С зави­стью посмот­ре­ла на них Афа­на­сий Орлов, как бы ему хоте­лось иметь за пле­ча­ми все­го-то два­дцать лет и ниче­го боль­ше, и нико­го боль­ше, а ему оста­ют­ся из все­воз­мож­ных опций толь­ко сига­ре­ты. Сде­лал пять шагов в сто­ро­ну, вынул из кар­ма­на пач­ку «LM». Семью мину­та­ми поз­же зашел в подъезд.

Вот он. На этот раз не изу­ча­ет узо­ров, про­сто пре­одо­ле­ва­ет сту­пе­ни, в руках мобиль­ный теле­фон, пиджак застегнут.

- При­вет, — гово­рят ему отку­да-то сверху.

И это не Кри­сти­нин голос. Голос дру­го­го чело­ве­ка — соглас­но зако­ну исклю­чён­но­го третьего.

***

Боль­ни­ца св. Ксе­нии петербургской..

Худая Лари­са рез­во вска­ки­ва­ет, оття­ги­ва­ет от тела подаль­ше мок­рую одеж­ду и быст­ро-быст­ро говорит:

- Вы что-нибудь поня­ли? Вы что-нибудь поня­ли? Это был тер­ро­ри­сти­че­ский акт! Это вам не шут­ки! Тер­ро­ри­сти­че­ский акт! Я это­го так не остав­лю! О, я при­му свои меры! У нас есть волон­тер – так он теле­жур­на­лист! Вы смот­ре­ли пере­да­чу: «О чем гово­рят»? Так вот это его! Лео­нид Кляк­син. Да, Лео­нид Кляк­син. Я свя­жусь с ним немедленно!

Речь ее отры­ви­ста, если не при­слу­ши­вать­ся к сло­вам, то оста­ет­ся их чет­кий ритм: «Тра-та-та-та-та-там! Тра-та-та-та-там!». Буд­то бы худая Лари­са – юный бара­бан­щик и отби­ва­ет дробь. В пала­те отвра­ти­тель­но пах­нет, какие-то хими­че­ские реа­ген­ты, состав­ные части пены для огне­ту­ше­ния, дают, по всей веро­ят­но­сти, этот запах, юная Кор­де­лия тянет­ся и рас­па­хи­ва­ет окно. В поме­ще­ние беле­сы­ми обла­ка­ми зале­та­ет воз­дух с ули­цы, отту­да же доно­сят­ся кри­ки и брань.

- Какой-то ад там, вни­зу, — тут же ком­мен­ти­ру­ет Кор­де­лия, — костер даже разо­жгли. Кида­ют в него чего-то. Я боюсь.

Она и прав­да выгля­дит испу­ган­ной, сме­лая Кор­де­лия, отваж­ная Кор­де­лия, она не боит­ся идти в обще­жи­тие от трам­вай­но-трол­лей­бус­но­го пар­ка, где комен­дант – смеш­ная ста­руш­ка, живет с тре­мя собач­ка­ми. Их даже боль­ше, соба­чек, может быть – пять. Хоро­шие, вос­пи­тан­ные живот­ные. Ста­руш­ка прак­ти­ку­ет и про­во­ра­чи­ва­ет такое, что­бы полу­чил­ся полу-выки­дыш. Зали­ва­ет смесь вод­ки и шам­пу­ня. Кор­де­лия не боит­ся ста­руш­ки, но под окна­ми костер, и это дей­стви­тель­но страшно.

- Закрой окно, — пред­ла­гаю я, — холод­но. Пого­да такая. Очень тоск­ли­вая в нояб­ре погода.

- Да, — кива­ет раз­но­цвет­ной голо­вой пол­ная Лари­са, — это точ­но. Тос­ка! Про­сто взять и пове­сить­ся. Я не могу такую пого­ду вооб­ще выно­сить. Эта осень про­сто убий­ствен­ная – два с поло­ви­ной меся­ца непре­рыв­ных дождей. А я вам боль­ше ска­жу, про эту осень. Я сра­зу поня­ла, что ниче­го хоро­ше­го не будет, когда в сен­тяб­ре маш­ки не пришли.

- Что-то? – пере­спра­ши­ва­ет юная Корделия.

- Ну, маш­ки не при­шли, — повто­ря­ет Лари­са с таин­ствен­ным видом, — дела, то есть. Крас­ная армия.

- О, гос­по­ди, — Кор­де­лия хихикает.

- Это Питер, это Питер, вы что, — гово­рит худая Лари­са, не под­дер­жи­вая тему машек, — Питер – горо­дя дождя. Город дождя и тума­на. Дыша шел­ка­ми и тума­на­ми. И пья­ные, с гла­за­ми кроликов.

- Пья­ные, точ­но. Пья­но­му-то все – чего! – под­дер­жи­ва­ет пол­ная Лари­са, она под­хо­дит к рако­вине, отво­ра­чи­ва­ет кран и дол­го поло­щет руки в про­точ­ной воде.

- In vino veritas кри­чат, — закан­чи­ва­ет худая Лари­са и немно­го зала­мы­ва­ет руки, — как я хочу писать сти­хи! как я меч­таю напи­сать поэ­му, или роман, или даже про­сто – ана­ли­ти­че­скую статью.

- Как нам реор­га­ни­зо­вать Раб­крин или что-то такое? – спра­ши­ваю я.

- Это что? – удив­ля­ет­ся худая Лариса.

- Это Ленин. Статья.

- Не знаю, не читала.

-Как это – не чита­ла? А «Луч­ше мень­ше, да луч­ше»? Не кон­спек­ти­ро­ва­ли? А Лев Тол­стой как зеркало?

- Нет, вооб­ще не чита­ла, нас не застав­ля­ли. Клас­са до чет­вер­то­го еще гово­ри­ли про дедуш­ку Лени­на. А потом уже и фами­лию-то эту пере­ста­ли вспоминать.

- Когда это перестали?

- Ну, когда все накры­лось, — худая Лари­са бес­по­кой­но мор­га­ет голу­бы­ми глазами.

- Так и у нас накры­лось в чет­вер­том клас­се, — отче­го-то не могу успо­ко­ить­ся. — Пере­строй­ка. Гор­ба­чев. Про­грам­ма «Взгляд». Фор­му отменили.

- Я и гово­рю, накры­лось. Девя­но­сто пер­вый год. Путч. Тан­ки вся­кие. Какой ещё Ленин…

Я сме­юсь. Юная Кор­де­лия сту­чит зуба­ми. Её фут­бол­ка насквозь про­мок­ла, сколь­ко-то лет назад были очень попу­ляр­ны вече­рин­ки «в мок­рых май­ках», про­во­ди­лись кон­кур­сы на луч­шую грудь; как-то Борь­кин кол­ле­га позвал нас отме­тить его име­ни­ны, при­гла­ше­ние было абсо­лют­но неожи­дан­ным – Борь­ка с кол­ле­гой общал­ся мало, зна­чил­ся ему каким-то неболь­шим началь­ни­ком, и имен­но поэто­му отка­зать­ся было невоз­мож­но. Мы при­шли в назна­чен­ное место, аме­ри­кан­ский бар на Литей­ном, в поме­ще­ние ныря­ешь, как с пло­хо­го бере­га в пруд – толь­ко пах­нет не водой и гни­ю­щей тра­вой, а таба­ком, потом и слад­ки­ми духа­ми. У бар­ной стой­ки табу­ре­ты в виде рыбо­лов­ных кор­зин на тон­ких нож­ках – еще одна вод­ная ассо­ци­а­ция. Мы сели за тем­ный сто­лик на чет­ве­рых; Борь­кин кол­ле­га при­шел с девуш­кой, очень высо­кой и кра­си­вой, она ниче­го не ела, ниче­го не пила, но мно­го кури­ла чер­ных сига­рет из чер­ной пач­ки, при­чем каж­дую выку­ри­ва­ла при­мер­но до поло­ви­ны и туши­ла в чер­ной пепель­ни­це. Пепель­ни­ца напо­ми­на­ла како­го-то бед­но­го ежа – или живот­ное, или про­ти­во­тан­ко­во­го. Борь­ка шутил и про­воз­гла­шал тосты по алфа­ви­ту в честь винов­ни­ка тор­же­ства, того само­го кол­ле­ги, кото­рый в кон­це толь­ко меро­при­я­тия уже сооб­щил, что у него, на самом деле, ника­ко­го празд­ни­ка сего­дня нет, но он искал воз­мож­ность пооб­щать­ся с Борь­кой на рабо­чие темы в нефор­маль­ной обста­нов­ке. Борь­ка отста­вил в сто­ро­ну круж­ку свет­ло­го аме­ри­кан­ско­го пива и рез­ко замол­чал. Он совсем недав­но сде­лал­ся неболь­шим началь­ни­ком и не при­вык общать­ся на рабо­чие темы в нефор­маль­ной обста­нов­ке, он даже не знал, хоро­шо ли это или пло­хо. Обста­нов­ка и прав­да ста­но­ви­лась все нефор­маль­нее и нефор­маль­нее, и вот уже по залам ходил чело­век, спе­ци­аль­но пред­на­зна­чен­ный для обли­ва­ния деву­шек водой. Мок­рые май­ки, речь шла имен­но об этой акции, в одной руке у спе­ци­аль­но­го чело­ве­ка был пуль­ве­ри­за­тор, а в дру­гой – пла­сти­ко­вое вед­ро. Я отка­за­лась и даже слег­ка спря­та­лась под стол, а девуш­ка кол­ле­ги – согла­си­лась, при­под­ня­ла пле­чи, выдви­ну­лась впе­ред и потом уко­ря­ла меня в плане того, что все это орга­ни­зо­ва­но в рам­ках борь­бы с раком гру­ди и надо про­тя­ги­вать руку помо­щи. Оста­ток вече­ра она про­ве­ла во влаж­ной одеж­де, еще и допол­ни­тель­но сма­чи­вая ее из бутыл­ки «нар­за­ном», выку­ри­ла все сига­ре­ты и согла­си­лась выпить – клуб­нич­ную «мар­га­ри­ту». Коро­ле­ву избра­ли голо­со­ва­ни­ем, ею ста­ла эффект­ная брю­нет­ка с гла­за­ми зеле­ны­ми, как тра­ва в том пру­ду, но вся цере­мо­ния оста­ви­ла у меня ощу­ще­ние нелов­ко­сти – в момент, когда на коро­лев­скую грудь цеп­ля­ли розо­вую лен­точ­ку, вдруг сде­ла­лось страш­но имен­но за нее, за эту кон­крет­ную левую грудь, не скры­ва­ет­ся ли там уже опу­холь под при­кры­ти­ем невин­ной кожи, мок­рой май­ки и вот теперь розо­вой ленточки?

В аме­ри­кан­ском баре было жар­ко, отпус­ка­ли алко­голь­ные кок­тей­ли, и это как-то под­дер­жи­ва­ло кли­ма­ти­че­ски сто­рон­ни­ков акции, у нас же и без про­ве­ден­но­го толь­ко что гиги­е­ни­че­ско­го про­вет­ри­ва­ния тем­пе­ра­ту­ра стре­ми­лась гра­ду­сам к пят­на­дца­ти и еще ниже. Пер­вой вни­ма­ние на эту деталь обра­ща­ет моло­дая ази­ат­ка, луно­ли­кая кра­са­ви­ца, ранее безмолвная:

- А бата­реи совсем холод­ны­ми ста­ли, — она каса­ет­ся длин­ны­ми паль­ца­ми чугун­но­го ради­а­то­ра, — теперь не толь­ко све­та нет, но и тепла.

И она высту­ки­ва­ет иде­аль­ной фор­мы ног­тя­ми малень­кую мело­дию на остыв­шем метал­ле тру­бы, и еще сама подпевает:

- Ту-ру-ру, тру-ру-ру, — и все замолкают.

Пол­ная Лари­са пере­ста­ет рас­ска­зы­вать о тай­ном алко­го­лиз­ме сво­ей све­кро­ви: «И не пус­ка­ет в ком­на­ту-то, не пус­ка­ет, а я гово­рю – пол помою хоть, мама! Вы там совсем завши­ве­ли, мама! Под кро­ва­тью клу­бы пыли, мама! Дверь запи­ра­ет на крю­чок, хит­рая! ну я зашла потом, когда она смо­та­лась в поли­кли­ни­ку, и пред­став­ля­е­те, что? Пыли­ща под кро­ва­тью, конеч­но, и на един­ствен­ном вычи­щен­ном клоч­ке – бутыл­ка вод­ки сто­ит, малень­кая, ноль два­дцать пять. Я дожда­лась ее с поли­кли­ни­ки-то, и гово­рю: так у нас дело реши­тель­но не пой­дет, мама…».

Худая Лари­са пре­кра­ща­ет сно­вать по узко­му про­хо­ду, коло­тясь бед­ра­ми о нике­ли­ро­ван­ные спин­ки кро­ва­тей, ее тон­кие воло­сы выби­лись из небо­га­той косы и сну­лы­ми пря­дя­ми обрам­ля­ют блед­ное лицо. Юная Кор­де­лия пре­кра­ща­ет сту­чать зуба­ми. Из смеж­ной ком­на­ты высо­вы­ва­ют мно­го голов неза­мет­ные жен­щи­ны, их руки сжа­ты в кула­ки, их рты сомкну­ты плот­но, их гла­за смот­рят тре­вож­но, а все­го-навсе­го луно­ли­кая кра­са­ви­ца поет и поет свое «ту-ру-ру», непо­сти­жи­мую песню.

- Девоч­ке надо пере­одеть­ся, — она пере­ста­ет петь. – Девоч­ка, надень своё улич­ное пла­тье. Мне кажет­ся, что на сего­дня все меди­цин­ские мани­пу­ля­ции отменяются.

- Это поче­му же, — под­бо­че­ни­ва­ет­ся пол­ная Лари­са, — это поче­му же? Ска­же­те тоже, отме­ня­ют­ся! У меня вооб­ще послед­няя неде­ля! Две­на­дца­тая неде­ля, вы что! Я это­го раз­ре­ше­ния пол­то­ра меся­ца доби­ва­лась! Ниче­го не отме­ня­ет­ся, вы что!

Она пере­ме­ща­ет свое тело бли­же к окну, тоже зачем-то тро­га­ет бата­рею, отдер­ги­ва­ет руку, повторяет:

- Вы что, вы что. Отме­ня­ют­ся, вы что?!

На жестя­ной кар­низ воз­вра­ща­ет­ся голубь. Видит Лари­су и быст­ро стар­ту­ет обрат­но, рас­се­кая корот­ки­ми кры­лья­ми низ­кое небо, гото­вое к осадкам.

Юная Кор­де­лия мол­ча и послуш­но выни­ма­ет из про­зрач­но­го паке­та синие джин­сы и поло­са­тый сви­тер, обес­ку­ра­же­но демон­стри­ру­ет – непо­нят­но, как про­изо­шло, но и эта ее одеж­да совер­шен­но про­мок­ла, с пест­ро­го рука­ва капа­ет вода, джин­сы в тем­ных, обшир­ных пят­нах вла­ги, ров­но как и корот­кое смеш­ное паль­то с орна­мен­том из божьих коро­вок. Зубы ее вновь начи­на­ют сту­чать, и я лезу за сво­им каким-то барах­лом – ну как это, мок­рый ребе­нок, еще и эти коровки.

- Один момент, — гово­рит ази­ат­ка, — у меня есть сме­на белья.

Доста­ет из кри­вой тум­боч­ки спор­тив­ный костюм, курт­ка с капю­шо­ном и плот­но­го три­ко­та­жа брю­ки, щеголь­ский костюм, бело-крас­ный, узна­ва­е­мые узо­ры кол­лек­ции «Bosco Sport», мы неволь­но при­сталь­но раз­гля­ды­ва­ем ее соб­ствен­ный наряд — синие спор­тив­ные рей­ту­зы, поте­ряв­шие фор­му, вяза­ная коф­та со спу­щен­ны­ми пет­ля­ми. Это, кажет­ся, китай­ская коф­та еще ста­ро­го и доб­ро­го про­из­вод­ства, вре­мен отлич­ных тер­мо­сов с пере­пле­та­ю­щи­ми­ся рас­те­ни­я­ми и зон­ти­ков от солн­ца с тан­цу­ю­щи­ми девуш­ка­ми в наци­о­наль­ных костюмах.

- А сами-то что ж не в импор­те? – не выдер­жи­ва­ет пол­ная Лари­са. Она плот­нее запа­хи­ва­ет несве­жий вафель­но­го полот­на халат и сдер­жи­ва­ет вырез у шеи с такой силой, буд­то бы его края тащат в раз­ные сто­ро­ны пятер­ка коней, как на товар­ном зна­ке попу­ляр­ных аме­ри­кан­ских джинсов.

- Меня зовут Ира, — нев­по­пад отве­ча­ет ази­ат­ка, при­сталь­но гля­дя на меня, я киваю, она про­дол­жа­ет, и сле­ду­ю­щая ее фра­за, про­из­не­сен­ная все таким же без­мя­теж­ным голо­сом девоч­ки, соби­ра­ю­щей тра­ди­ци­он­ные луго­вые цве­ты, сле­ду­ю­щая ее фра­за дает нача­ло новой исто­рии для всех нас.

- Мы ведь здесь запер­ты, — гово­рит Ира, не обра­ща­ет вни­ма­ния на сует­ли­вых Ларис, бро­сив­ших­ся к две­ри, на то, как они объ­еди­нен­ны­ми уси­ли­я­ми дер­га­ют руч­ку-ско­бу, как коло­тят раз­но­раз­мер­ны­ми кула­ка­ми по филен­ке, как при­жи­ма­ют пуши­стые бро­ви к обве­ден­ной желе­зом замоч­ной сква­жине и как оха­ют хором.

- И впрямь закры­то, — пол­ная Лари­са запус­ка­ет пух­лые паль­цы в свои воло­сы, белые у кор­ней, тем­ные ниже, при­под­ни­ма­ет их над пле­ча­ми, ста­но­вит­ся похо­жей на люби­мо­го героя Эду­ар­да Успен­ско­го – Чебу­раш­ку, с эти­ми его боль­ши­ми уша­ми. – Надо что-то делать, — тре­вож­но выкри­ки­ва­ет она, — мы замерз­нем! Мы нуж­да­ем­ся в меди­цин­ской помо­щи! Мы день­ги запла­ти­ли, в кон­це концов!

Взма­хи­ва­ет рука­ми, отпус­ка­ет воло­сы, заде­ва­ет Кор­де­лию, та смот­рит недо­воль­но и замечает:

- Так-то здесь люди кру­гом. Смот­реть надо.

- А я и смот­рю! Да толь­ко не вижу, что люди! Да были бы люди, дав­но бы разъ­яс­ни­ли этот кош­мар с две­рью! А вы не люди, чур­ки какие-то, простигосподи!

При сло­ве «чур­ка» ази­ат­ка Ира слег­ка при­под­ни­ма­ет бровь.

- Немед­лен­но дей­ство­вать! – коман­ду­ет пол­ная Лари­са, — выло­мать дверь! Вытре­бо­вать меди­цин­ских услуг! В пол­ном объ­е­ме! Ты, как тебя там, Аде­ла­и­да, давай сюда. Сей­час возь­мешь тум­боч­ку, и стук­нешь хоро­шень­ко по две­ри. Посмот­рим, так ли уж она крепка!

- Какая еще Аде­ла­и­да, — юная Кор­де­лия уже пере­оде­лась в пест­рый и сухой костюм, — кто тут тебе Аде­ла­и­да, блин?

- Ты, конеч­но, — пол­ная Лари­са корот­ко сме­ет­ся, — кто ж еще. Назо­вут же роди­те­ли ребен­ка! Нет, что­бы нор­маль­ное имя дать. Это все от недо­стат­ка ума, я считаю.

- А тебя, типа, нор­маль­но назва­ли, — юная Кор­де­лия стя­ги­ва­ет мок­рые поло­са­тые нос­ки и шеве­лит паль­ца­ми ног, — типа, Лари­са – это про­сто офи­геть, как круто.

- Наше имя про­ис­хо­дит от латин­ско­го сло­ва — «чай­ка», — всту­па­ет­ся за тез­ку худая Лари­са. – Есть еще вари­ант, что осно­вой послу­жи­ло назва­ние древ­не­гре­че­ско­го горо­да – Ларисса.

- Древ­не­гре­че­ско­го, — хохо­чет юная Кор­де­лия, — оно и видно!

- Да ты!.. – баг­ро­ве­ет пол­ная Лари­са, — да ты, шма­ко­дяв­ка! Да ты пого­во­ри еще тут!

- А не пой­ти ли тебе, — юная Кор­де­лия мет­ко попа­да­ет мок­рым нос­ком в центр Лари­си­но­го лица. Пол­ная Лари­са мгно­вен­но отве­ча­ет, запу­стив в сто­ро­ну Кор­де­лии чей-то про­стой и гра­не­ный ста­кан, пол­ный чая. Чай выплес­ки­ва­ет­ся ров­но на сере­дине марш­ру­та, зали­ва­ет худую Лари­су про­хлад­ным водо­па­дом. Ста­кан пада­ет тут же, отка­ты­ва­ет­ся куда-то под кро­ва­ти, отсту­ки­вая все­ми сво­и­ми гра­ня­ми. Худая Лари­са гово­рит: «ой», и как-то нелов­ко меня­ет поло­же­ние тела в про­стран­стве, слов­но желая занять как мож­но мень­ше места. Худая Лари­са гово­рит «ой», по ее рука­ву выцвет­шей фла­не­ли течет чай, а по внут­рен­ней поверх­но­сти бед­ра – кровь, худая Лари­са гово­рит «ой» и пыта­ет­ся ладо­нью эту кровь уте­реть, но поток ста­но­вит­ся мощ­нее, пре­вра­ща­ясь из ручей­ка в реку кро­ви, эта река омы­ва­ет ее рези­но­вые шле­пан­цы с фаль­ши­вой эмбле­мой «Nike».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.