Дмитрий Луньков: «Увидеть человека напротив себя…»

«В чём смысл доку­мен­таль­но­го кино? Я часто думаю об этом, раз­мыш­ляю вме­сте с уче­ни­ка­ми. Ведь нель­зя пред­ла­гать уче­ни­кам гото­вые отве­ты, важ­нее под­во­дить их к две­ри, за кото­рой что-то есть – загад­ка, тай­на, нрав­ствен­ный рубеж, за кото­рой есть воз­мож­ность дви­же­ния. И зри­те­ля хоро­шо бы тоже к этой самой две­ри подвести».

Так начал­ся наш раз­го­вор с выда­ю­щим­ся режис­сё­ром-доку­мен­та­ли­стом, авто­ром заме­ча­тель­ных филь­мов и книг, лау­ре­а­том Госу­дар­ствен­ной пре­мии Рос­сии, созда­те­лем и веду­щим теле­про­грам­мы «Вче­раш­нее кино», чле­ном кино­ака­де­мии «Ника» Дмит­ри­ем Алек­се­е­ви­чем Лунь­ко­вым, любез­но согла­сив­шим­ся поде­лить­ся сво­и­ми раз­ду­мья­ми об искус­стве и жизни.

– Дмит­рий Алек­се­е­вич, такие ваши филь­мы-свер­ше­ния, памят­ные мно­гим зри­те­лям, как «Кури­лов­ские кала­чи», «Шко­ла Алек­сея Артю­хо­ва», «Хро­ни­ка хлеб­но­го поля», «Стра­ни­ца» (побе­ди­тель Все­со­юз­но­го теле­фе­сти­ва­ля), «Зем­ля Тур­ге­не­ва» – сни­ма­лись спе­ци­аль­но для теле­ви­де­ния. У Вас навер­ня­ка есть свой взгляд на теле­ви­зи­он­ную документалистику?

– Это так. Сло­ва Экзю­пе­ри про рос­кошь чело­ве­че­ско­го обще­ния в пол­ной мере при­ме­ни­мы к теле­ви­де­нию. Я не сра­зу, не вдруг при­шёл к это­му, мно­го искал, сомне­вал­ся, пове­рял соб­ствен­ным опы­том (я ведь в про­фес­сии – страш­но ска­зать! – пол­ве­ка), и вот при­шёл к выво­ду, что теле­ви­де­ние при­ду­ма­но для лич­но­го духов­но­го обо­га­ще­ния. Да, вот такая есть у меня фор­му­ла. Духов­ное, душев­ное обо­га­ще­ние – это солн­це теле­ви­де­ния, его центр, пред­на­зна­че­ние его наи­глав­ней­шее. Посмот­рев мой фильм «Город­ские – дере­вен­ские», режис­сёр-доку­мен­та­лист Герц Франк, автор прон­зи­тель­ных кар­тин «Выс­ший суд» и «Без легенд», ска­зал: «Я стал бога­че на несколь­ко жиз­ней». Каза­лось бы, что за бра­ва­да? А он объ­яс­ня­ет: «Про­сто позна­ко­мил­ся через фильм с несколь­ки­ми чело­ве­че­ски­ми судь­ба­ми, загля­нул в чьи-то гла­за, зна­чит – стал бога­че». В этом смысл! В при­со­еди­нён­но­сти, в том, что ты, сни­мая фильм, все­ля­ешь в себя обра­зы людей. И в зри­те­лей все­ля­ешь их.

Из чего состо­ит теле­ви­де­ние? Из инфор­ма­ции, поли­ти­ки, про­све­ще­ния, лето­пи­си бытия, кол­ли­зий жиз­ни, пери­пе­тий люб­ви, кар­тин при­ро­ды… Но всё это не уни­каль­но, посколь­ку пред­став­ле­но и в дру­гих сфе­рах. Ну, напри­мер, инфор­ма­ция. Есть же, кро­ме ТВ, газе­ты, жур­на­лы, Интер­нет, нако­нец. Или кол­ли­зии жиз­ни. Они отра­же­ны в лите­ра­ту­ре, в рома­ни­сти­ке. То есть и они не уни­каль­ны для теле­ви­зи­он­но­го мира. А уни­каль­но дру­гое – чело­век напро­тив меня. Душа. Когда Бот­кин рисо­вал сло­вес­ный порт­рет Дик­кен­са, он осо­бо отме­тил «все изги­бы души отра­жа­ю­щую мими­ку». Это и о фак­ту­ре геро­ев доку­мен­таль­но­го кино ска­за­но. Я, к при­ме­ру, все­гда пытал­ся уга­ды­вать эти самые «изги­бы души» в лицах.

Толь­ко хоро­шее теле­ви­де­ние поз­во­ля­ет в дли­тель­ном обще­нии рас­кры­вать перед собой и зри­те­лем чело­ве­ка напро­тив меня. Вот оно, лицо героя доку­мен­таль­но­го филь­ма, пусть это будет, допу­стим, пред­се­да­тель кол­хо­за Нико­лай Куле­шов. Я общал­ся, пом­ню, сем­на­дцать часов с ним без пере­ры­ва, когда сни­мал фильм. Сем­на­дцать часов! Он играл на гар­мош­ке, рас­ска­зы­вал о дет­стве, посвя­щал в тон­ко­сти пред­се­да­тель­ской рабо­ты, застав­лял меня мирить моло­до­жё­нов. И конеч­но – о войне. И лицо его ста­но­ви­лось бли­же, бли­же, каме­ра при­бли­жа­лась и при­бли­жа­лась. Целая жизнь про­шла в его рас­ска­зе. И я тогда усо­мнил­ся – понял ли до кон­ца чело­ве­ка напро­тив меня, уло­вил ли в его судь­бе нечто глав­ное? Я пред­ста­вил вдруг это­го чело­ве­ка инте­рес­ней­шим рома­ном, толь­ко ещё никем не напи­сан­ным. Доку­мен­таль­ный кадр – это судь­ба и душа, без посред­ни­ков, без внеш­ней сре­ды, кото­рая, кста­ти, мно­гое отни­ма­ет, без оце­нок и назой­ли­вых акцен­тов, без пре­сло­ву­то­го «автор­ско­го виде­ния». Про­сто – судь­ба и душа на свет­лом фоне. Акт дли­тель­но­го обще­ния с посто­ян­ным при­бли­же­ни­ем. Ты смот­ришь в гла­за сво­е­му герою, а он смот­рит – в твои. Вот он, чело­век напро­тив. Толь­ко тут всё и начинается…

Одна из сту­ден­ток так выра­зи­ла ощу­ще­ние неза­мут­нён­но­сти обра­зов в моих рабо­тах: «Нет не толь­ко пред­ме­тов внеш­ней сре­ды, но нет даже экра­на…» О, это вели­кая, кто пони­ма­ет, похва­ла! То есть, нет барье­ра меж­ду геро­ем и зри­те­лем. И духов­ное обо­га­ще­ние воз­мож­но, мне кажет­ся, толь­ко при этом усло­вии. Ино­гда ведь огром­ные пано­ра­мы ниче­го не реша­ют, а чело­ве­че­ское лицо круп­ным дол­гим пла­ном – это всё. Нико­гда не забу­ду лица геро­инь из «Кури­лов­ских калачей»…

– Рас­ска­жи­те, если мож­но, чуть подроб­нее об этом филь­ме и о про­дол­же­нии, сня­том через столь­ко лет. У меня спаз­мы к гор­лу под­сту­пи­ли, когда я смот­рел, как Вы вер­ну­лись в Кури­лов­ку, как гово­ри­ли со сво­и­ми геро­и­ня­ми, слов­но бы сквозь вре­мя гля­дя­щи­ми на Вас, как встре­ча­лись с детьми тех, кого уже нет…

– Для меня и прав­да «Кури­лов­ские кала­чи» – фильм осо­бен­ный. Сни­мал­ся он в 1971 году, то есть ему уже боль­ше соро­ка лет. Съём­ки про­хо­ди­ли в степ­ном, про­ду­ва­е­мом сухо­ве­я­ми селе Кури­лов­ка, что на бере­гу реч­ки Узень. Всё нача­лось со ста­рых, воен­ной поры фото­гра­фий, с тех же самых лиц, с без­молв­но­го раз­го­во­ра. Про­стые реше­ния при­ни­ма­ют­ся, быва­ет, ох как труд­но. Но я при­нял тогда про­стое реше­ние – поехать в Кури­лов­ку, попро­бо­вать най­ти людей, запе­чат­лён­ных на фото­гра­фи­ях трид­ца­ти­лет­ней дав­но­сти, где отра­зи­лись муки и бытие рус­ской дерев­ни в воен­ное лихо­ле­тье… Так со съё­моч­ной груп­пой я ока­зал­ся в Кури­лов­ке. И вот из мно­гих и мно­гих людей, из мно­гих и мно­гих люд­ских обра­зов я ото­брал для филь­ма – десять. Но что это были за лица! Я все­гда ста­рал­ся нахо­дить для кад­ра чело­ве­ка, в кото­ром мно­го изоб­ра­же­ния. Очень важ­ный, не празд­ный вопрос: мно­го или мало в чело­ве­ке изоб­ра­же­ния? Заблуж­де­ние, что в доку­мен­таль­ном кино нет актё­ров. Конеч­но, есть! Толь­ко вме­сто гри­ма – есте­ствен­ная фак­ту­ра, вме­сто костю­мов – повсе­днев­ная одеж­да, вме­сто инте­рье­ров – реаль­ные дома, вме­сто про­фес­си­о­наль­но­го лице­дей­ства – инту­и­тив­ный дар вос­про­из­во­дить собою то, что пере­жи­то. Дар вос­про­из­ве­де­ния себя само­го во вре­ме­ни. Вот рас­ска­зы­ва­ет кури­лов­ская кол­хоз­ни­ца Клав­дия Фёдо­ров­на Шма­ги­на. Она вспо­ми­на­ет о дне, когда про­во­ди­ла мужа на фронт. Отправ­ля­ли ново­бран­цев из Ново­узен­ска, она отпро­си­лась у бри­га­ди­ра, забра­лась в гру­зо­вик, «села в уго­лоч­ке, поеха­ла…» Пом­ню, она так гово­ри­ла: «Ну, мы там квар­тир­ку сня­ли, побы­ли немно­жеч­ко, а тут посту­ча­ли в окно, и он побёг… В две­на­дцать часов ночи их на стан­цию отправ­ля­ли…» Пони­ма­е­те, когда она вспо­ми­на­ла всё это, она была не со мной, не в насто­я­щем, не перед каме­рой, а в про­шлом. Она, кажет­ся, даже стук этот раз­луч­ный, страш­ный в окно сно­ва слы­ша­ла. Или вот вспо­ми­на­ет Ната­лия Нико­ла­ев­на Бре­ди­хи­на о сыноч­ке – малень­ком Васень­ке, кото­ро­му раз­до­бы­ла она где-то кусо­чек саха­ру, а он повер­тел его в руках, попро­бо­вал, и выбро­сил – не надо, гово­рит, соли. Соль-то видел, а саха­ру нико­гда… И у неё у самой, точ­но бы от соли, от горя, рот кри­вит­ся… Это и есть инту­и­тив­ный дар. Это и есть изоб­ра­же­ние в чело­ве­ке. Ещё я назы­ваю это лен­та видения.

Режис­сёр Алек­сей Габ­ри­ло­вич, мой дав­ний друг, автор филь­мов «Кино наше­го дет­ства» и «Фут­бол наше­го дет­ства», любил повто­рять эту фор­му­лу – мно­го или мало изоб­ра­же­ния в чело­ве­ке. Так что суще­ству­ет такое явле­ние – актёр доку­мен­таль­но­го филь­ма. И вот дей­стви­тель­но запе­чат­ле­лись они в памя­ти, лица кури­лов­ских жен­щин… А через трид­цать лет, в новое вре­мя, я и прав­да вер­нул­ся в Кури­лов­ку, что­бы снять про­дол­же­ние филь­ма. Встре­тил и Веру Нико­ла­ев­ну Маш­ко­ву, и Тама­ру Ефи­мов­ну Ильи­но­ву… И того само­го Васи­лия, кото­рый всё твер­дил, что не зада­лась судь­ба. Мате­ри-то его на све­те уж не было… Труд­но это, воз­вра­щать­ся. Заду­мы­ва­ешь­ся о свя­зи поко­ле­ний – есть ли она? «Мы сей­час нико­му не нуж­ны, и детям толь­ко для меша­ния…» Так вот ска­за­ла одна из геро­инь, Жда­но­ва, если не оши­ба­юсь. А на вопрос, кто же будет потом, после её поко­ле­ния пом­нить о войне, всё-таки отве­ти­ла: «Как кто? Дети!»

– В Ваших филь­мах, выдер­жан­ных в раз­го­вор­ном духе, удив­ля­ет откры­тость геро­ев, их готов­ность впу­стить зри­те­ля в свой внут­рен­ний мир. Изве­стен Вам какой-нибудь сек­рет общения?

– Как рас­крыть героя – вопрос для доку­мен­таль­но­го теле­ви­зи­он­но­го кино пер­во­сте­пен­ный. Опять поз­во­лю себе при­ве­сти сло­ва одно­го сво­е­го уче­ни­ка. После наших раз­го­во­ров о кино он выдал такое опре­де­ле­ние: «Что­бы рас­крыть героя, нуж­но само­му рас­крыть­ся перед ним». Этим всё ска­за­но, всё объ­яс­не­но. Нель­зя рав­но­душ­но­му чело­ве­ку сни­мать кино. Ниче­го не полу­чит­ся! Необ­хо­ди­ма искрен­няя заин­те­ре­со­ван­ность. Ты дол­жен убе­дить, удо­сто­ве­рить собе­сед­ни­ка, во-пер­вых, в сво­ём под­лин­ном, непро­фес­си­о­наль­ном, инте­ре­се к его лич­но­сти, и, во-вто­рых, про­явить извест­ную осве­дом­лён­ность в пред­ме­те, о кото­ром пой­дёт речь.

Вот она, наплы­ва­ю­щая каме­ра, бли­же, бли­же, и насту­па­ет момент, когда зри­тель зани­ма­ет твоё место напро­тив чело­ве­ка, с кото­рым ты гово­ришь. Зри­тель ока­зы­ва­ет­ся на месте режис­сё­ра, и видит самую инте­рес­ную кар­ти­ну в мире – изме­ня­ю­ще­е­ся лицо человека.

Одна­жды мы сни­ма­ли фильм о Нико­лае Вави­ло­ве. Сни­ма­ли в Москве. Мне нуж­но было встре­тить­ся с уче­ни­ком Нико­лая Ива­но­ви­ча – извест­ным ака­де­ми­ком Нико­ла­ем Дуби­ни­ным, дирек­то­ром, меж­ду про­чим, лабо­ра­то­рии гене­ти­ки АН СССР. Ну, хочу начать бесе­ду, а Нико­лай Пет­ро­вич всё погля­ды­ва­ет на часы. Засе­да­ние важ­ное, мол, ско­ро. Ну, думаю, так дело не пой­дёт, раз­го­вор фор­маль­ным полу­чит­ся. И я гово­рю: «Нико­лай Пет­ро­вич! Что вы дума­е­те о вави­лов­ской три­а­де?» Он чуть ожив­ля­ет­ся. Где, спра­ши­ва­ет, вычи­та­ли про три­а­ду и что, вооб­ще, вы име­е­те в виду. А я: «Как что? Вся вели­кая тео­рия Вави­ло­ва осно­ва­на на трёх вопро­сах: что рас­тёт? как най­ти? каков гене­ти­че­ский потен­ци­ал?» Импро­ви­за­ция чистой воды, моя выдум­ка! А Нико­лай Пет­ро­вич при­обод­рил­ся, уви­дел во мне, так ска­зать, еди­но­мыш­лен­ни­ка, один вопрос мне задал, дру­гой, мы раз­го­во­ри­лись, и боль­ше он уж на часы не погля­ды­вал. Потря­са­ю­щие вещи рас­ска­зал он тогда о гене­ти­ке, о том, как отра­жа­ет­ся всё миро­зда­ние в кро­шеч­ном гене… А фильм, меж­ду про­чим, мы так и назва­ли – «Чело­век для чело­ве­че­ства. Исто­рия вели­кой три­а­ды Вави­ло­ва». Три­а­ды, кото­рой как бы и нет…

– Вы с тре­во­гой гово­ри­те, что глу­бо­кое, живое доку­мен­таль­ное кино почти невоз­мож­но уви­деть на сего­дняш­нем – исклю­чи­тель­но ком­мер­че­ско-раз­вле­ка­тель­ном теле­ви­де­нии. Дви­же­ние «Кино­про­цесс», воз­глав­ля­е­мое Вами, может хоть как-то повли­ять на ситуацию?

– «Кино­про­цесс» – это клуб люби­те­лей доку­мен­таль­но­го кино. Этот клуб объ­еди­ня­ет самых раз­ных людей, стре­мя­щих­ся не толь­ко смот­реть, но и видеть, пони­мать зако­ны кино­язы­ка, неза­ви­си­мо мыс­лить. Я ста­ра­юсь при­но­сить яркие, слож­ные лен­ты, под­во­дя­щие зри­те­лей к той самой две­ри, о кото­рой упо­мя­нул в нача­ле. Я уве­рен, что она обя­за­тель­но при­от­кро­ет­ся перед ними. Поми­мо кино­про­смот­ров, мы устра­и­ва­ем пре­зен­та­ции и твор­че­ские встре­чи с режис­сё­ра­ми-доку­мен­та­ли­ста­ми. Смот­ре­ли и обсуж­да­ли, к при­ме­ру, фильм о детях вой­ны, сня­том режис­се­ром Любо­вью Бури­ной, «Колы­бель­ную с кук­лой» Геор­гия. Мига­ше­ва, «Сны об Аль­фи­оне» – фильм, повест­ву­ю­щий о все­мир­но извест­ном худож­ни­ке-муль­ти­пли­ка­то­ре Алек­сан­дре Алек­се­е­ве, созда­те­ле мето­да «иголь­ча­то­го экра­на» в ани­ма­ции… Хочу отме­тить фильм Мари­ны Ива­но­вой «Про­тив тече­ния» – о талан­те чело­ве­ка про­ти­во­сто­ять пагуб­ным усло­ви­ям бытия.

А теле­ви­де­ние, к сожа­ле­нию, ред­ко даёт пищу для ума и серд­ца. И тут при­чи­на, быть может, ещё и в том, что исчез­ли с экра­нов теле­ви­зи­он­ные филь­мы. Мы с Сер­ге­ем Мура­то­вым часто обсуж­да­ли эту про­бле­му. Мура­тов все­гда повто­рял, что «теле­ви­де­ние без соб­ствен­но­го кино недо­раз­ви­то, оно недо­те­ле­ви­де­ние…» Совер­шен­но с этим согла­сен. Ведь во все вре­ме­на доку­мен­таль­ное кино под­ни­ма­ло на теле­ви­де­нии да и в обще­стве нрав­ствен­ную план­ку, зада­ва­ло интел­лек­ту­аль­ный тон… Я все­гда по это­му пово­ду гово­рю: эффект аква­ри­ума. Теле­ви­де­ние без доку­мен­таль­но­го кино лишь то, что ты видишь в плос­ком изоб­ра­же­нии. Мож­но пред­ста­вить себе экран в виде аква­ри­ума, где ты видишь через стек­ло рыбок и камуш­ки на дне. Но запус­ка­ет руку в аква­ри­ум толь­ко доку­мен­таль­ное кино. Толь­ко оно может помочь почув­ство­вать воду, под­нять со дна ракуш­ку. Пото­му что насто­я­щая доку­мен­та­ли­сти­ка пол­на жиз­ни. Это шко­ла, кото­рую нель­зя утрачивать.

– Кста­ти, о шко­ле. Вы мно­го гово­ри­ли о сво­их уче­ни­ках. А кого из учи­те­лей мог­ли бы вспом­нить? Из школь­ных учителей?

– Мне вспо­ми­на­ет­ся Андрей Вар­фо­ло­ме­е­вич Кули­ков. Да. Учи­тель исто­рии в нашей желез­но­до­рож­ной два­дцать чет­вёр­той шко­ле в Энгель­се. Пом­ню его таким: в кубан­ке, совсем про­стой, но уме­ю­щий доне­сти что-то кро­ме учеб­ни­ка, какое-то лич­ное зна­ние. Каза­лось, он сам участ­во­вал во всех этих сред­не­ве­ко­вых бит­вах, похо­дах, сам сочи­нял древ­ние ману­скрип­ты… Это вели­кое дело, когда учи­тель при­но­сит ста­рые кни­ги, когда он заин­те­ре­со­вы­ва­ет тебя лич­но… У Гон­ча­ро­ва памя­тен такой пер­со­наж – Леон­тий Коз­лов, хра­ни­тель древ­но­стей. Он мёрт­вые язы­ки делал живы­ми. Наш Андрей Вар­фо­ло­ме­е­вич был таким же хранителем.

– Вы вот назва­ли Ива­на Гон­ча­ро­ва, клас­си­ка рус­ской лите­ра­ту­ры. А ведь у Вас есть целая под­бор­ка филь­мов по рус­ской клас­си­ке. Думаю, сего­дняш­ним учи­те­лям-сло­вес­ни­кам «Зем­ля Тур­ге­не­ва», «Мир Ясной Поля­ны» или «Чита­тель Пуш­ки­на» очень бы помог­ли и навер­ня­ка помо­га­ют в пре­по­да­ва­нии литературы.

– Слож­ное это дело – лите­ра­ту­ру пре­по­да­вать. И очень важ­ное. Я как-то пой­мал себя на том, что пре­по­даю сту­ден­там кино как лите­ра­ту­ру. Это же нерас­тор­жи­мые, вза­и­мо­свя­зан­ные вещи. Зна­е­те, я одна­жды при­нял­ся пере­чи­ты­вать «Запис­ки охот­ни­ка» и ахнул. В новел­ле «Живые мощи» перед нами не ста­ру­ха, а два­дца­ти с неболь­шим девуш­ка. В этом всё дело. Но это-то и про­пус­ка­ешь, читая впо­пы­хах, бегом, поверх­ност­но. И в «Бежи­ном луге» мно­гое про­пус­ка­ешь, и в зага­доч­ном рас­ска­зе «Сту­чит»… Поэто­му я бы посо­ве­то­вал учи­те­лям лите­ра­ту­ры настра­и­вать ребят на пере­чи­ты­ва­ние, на замед­лен­ное чте­ние. Это и в кино так. Сего­дня впе­чат­ле­ние одно, а зав­тра – дру­гое. Да может быть у нас жизнь была бы свет­лее, если бы «Вой­на и мир» Льва Тол­сто­го была про­чи­та­на людь­ми в Рос­сии от и до. Это же кни­га о том, как сде­лать стра­ну счаст­ли­вой. Это же рус­ская Библия!

Кни­га, она бес­ко­неч­на. Она про­дол­жа­ет­ся во вре­ме­ни и про­стран­стве, даже когда закры­та. Меня коро­бит, внут­ренне оби­жа­ет сего­дня, когда почти уже при­выч­но кни­гу назы­ва­ют пре­не­бре­жи­тель­но «книж­кой». Не бро­шю­ру там какую-нибудь, а кни­гу. Нет уж, нель­зя под­ме­нять это­го пре­крас­но­го сло­ва – книга.

Пом­ню: после­во­ен­ные игры наше­го окра­ин­но­го дет­ства. Ну, в «орлян­ку», к при­ме­ру, в чику, в при­сте­но­чек по-ино­му, когда нуж­но раз­бить стол­бик монет так, что­бы они пере­вер­ну­лись… И одна­жды я выиг­рал целую при­горш­ню моне­ток! Не ска­жу, что я был сыт в ту пору, но я поехал в центр горо­да и купил три кни­жеч­ки. До сих пор в памя­ти одна из них – малень­кий томик Тур­ге­не­ва, и на нём напи­са­но – «Лес», «Степь», «Пев­цы»…

И вот ещё что я думаю. Очень важ­но, насколь­ко чело­век вла­де­ет род­ным язы­ком. Рус­ская лите­ра­ту­ра учит нас тому, что богат чело­век настоль­ко, насколь­ко богат его язык. Сло­во – вели­кая ценность.

Пере­чи­ты­вал Гон­ча­ро­ва – какой могу­чий писатель!

– Помни­те, гон­ча­ров­ский Обло­мов боит­ся гля­деть на часы, боит­ся вре­ме­ни – слиш­ком быст­ро оно бежит…

– Быст­ро… Секунд­ная стрел­ка не даёт чело­ве­ку ни малей­шей пере­дыш­ки. Всё напо­ми­на­ет ему глав­ные вопро­сы: что сде­лал в этой жиз­ни, чего не успел, был ли честен с собой и миром? В кино да и в жиз­ни секун­ды, по-мое­му, важ­нее веков. Я все­гда гово­рил уче­ни­кам, что сни­мать прав­ду века неподъ­ём­но слож­но. Что­бы уви­деть чело­ве­ка напро­тив себя, нуж­но начи­нать с прав­ды секун­ды, с прав­ды мгновения…