Хорошо слушать, как разговаривают о любви твои подруги

Тебе пять лет, Олеч­ка шеп­чет: «Коно­ва­лов очень кра­си­вый, у него по-насто­я­ще­му синие гла­за», и ты пони­ма­ешь, что — да, очень кра­си­вый, и – да, синие гла­за, улы­ба­ешь­ся и мол­чишь. Олеч­ка накру­чи­ва­ет на палец куд­ря­вую прядь, у нее импорт­ное пла­тье с пыш­ной юбкой и бан­том. Мимо про­хо­дит Коно­ва­лов, допол­ни­тель­но цен­ный сво­ей блон­ди­ни­стой кра­со­той. Ты под­ска­ки­ва­ешь и бега­ешь по дет­са­дов­ско­му про­стор­но­му поме­ще­нию, на ходу под­тя­ги­вая ажур­ные колготки.

Про­хо­дит три года, и поче­му-то нет ника­кой воз­мож­но­сти рас­ска­зать о том, что быст­ро­гла­зый маль­чик Раф — твоя боль­шая любовь навсе­гда, но мож­но послу­шать, как о боль­шой люб­ви навсе­гда гово­рят твои подру­ги. У них это полу­ча­ет­ся очень хоро­шо. «И тогда он крик­нул: «Бал­да!» Подо­шел и стук­нул меня порт­фе­лем по голо­ве», — гово­рит Мари­ноч­ка. Она сидит за фор­те­пи­а­но, рас­кру­чи­ва­ет­ся на спе­ци­аль­ном сту­ле, ост­рые колен­ки и негу­стые воло­сы заправ­ле­ны за блед­ные ушки. «И что?», — заво­ро­жен­но спра­ши­ва­ет Све­точ­ка, забы­вая отку­сы­вать от ябло­ка. «А я кину­ла в него учи­тель­ским тре­уголь­ни­ком и ост­рый угол чуть не попал в глаз…». Девоч­ки сме­ют­ся. Ты кла­дешь ногу на ногу и рас­смат­ри­ва­ешь поехав­шую чулоч­ную петлю.

Шестью года­ми спу­стя заве­де­на тай­ная общая тет­радь, сде­ла­ны тай­ные лич­ные запи­си, под тво­им окном клас­си­че­ски на сне­гу выло­же­ны облом­ка­ми пало­чек важ­ные сло­ва, ты сидишь в малень­кой ком­на­те подру­ги, тихо игра­ет маг­ни­то­фон ее стар­ше­го бра­та, но ты не слу­ша­ешь ред­кую музы­ку, ты слу­ша­ешь, как она гово­рит о люб­ви. «Нака­та­ла ему сра­зу же ответ. Он под­хо­дит такой на сле­ду­ю­щей пере­мене, и спра­ши­ва­ет, а ты поня­ла, что такое «да»? А я, такая, толь­ко откры­ла рот, как нале­те­ла эта сума­сшед­шая Ань­ка, ста­ла нести какую-то гали­ма­тью про исто­рич­ку и ее пла­тье, и он сра­зу ото­шел, потом обер­нул­ся и посмот­рел… Как ты дума­ешь, мне позво­нить ему, напи­сать еще или подо­ждать?». На тебе тол­стые три­ко­таж­ные шта­ны, тем­но-синие, и сви­тер с высо­ким гор­лом, тоже синий, и кило­грам­мов десять лиш­не­го весу, если у детей может быть лиш­ний вес. Ты кача­ешь голо­вой, тебе кажет­ся, что луч­ше напи­сать, впро­чем, ты не зна­ешь, мол­чишь. Подру­га нерв­ни­ча­ет, бара­ба­нит паль­ца­ми по крыш­ке сто­ла, пред­ла­га­ет вый­ти погу­лять, вы соби­ра­е­тесь и иде­те. Гово­рить о люб­ви луч­ше в дви­же­нии, навер­ное, тем более вес­на и тая­ние снегов.

Плюс три года ещё, и всю пят­ни­цу ты дежу­ришь у ста­рой еще моде­ли теле­фо­на с труб­кой на витом шну­ре, не отхо­дишь даже выпить чаю, пото­му что шум лью­щей­ся воды пожрет мело­дию звон­ка, и твоя жизнь не будет сто­ить лома­но­го гро­ша, оче­вид­но. Тере­бишь взвол­но­ван­но пуго­ви­цы на клет­ча­той рубаш­ке сво­е­го отца, носишь дома муж­ские рубаш­ки, это удоб­но. Теле­фон зво­нит, ты выжи­да­ешь несколь­ко сиг­на­лов, что­бы не созда­лось впе­чат­ле­ния наро­чи­той готов­но­сти к отве­ту. Разо­ча­ро­ван­но слы­шишь подру­гин голос, она гово­рит о люб­ви. «Воз­вра­ща­лась на трам­вае домой, вошли три пар­ня, сели рядом, гово­рят: девуш­ка, а у вас вре­мя есть? Я — раз, такая, на часы, а они сме­ют­ся: сво­бод­ное, сво­бод­ное…». Напря­жен­но слу­ша­ешь, по воз­мож­но­сти, быст­ро про­ща­ешь­ся и зво­нит теле­фон. В труб­ке быст­ро-быст­ро тара­то­рит Шуроч­ка, ты сдер­жан­но стра­даль­че­ски взды­ха­ешь, но ей тоже нуж­но рас­ска­зать о люб­ви: «Сей­час про­хо­ди­ла мимо пер­во­го дома, а там сиде­ла их ком­па­ния, и Вова спе­ци­аль­но встал, что­бы я про­шла мимо него, а я иду и пря­мо на него смот­рю, а тут вдруг Казан­цев хва­та­ет меня за руку, я вздрог­ну­ла, а он ржет и гово­рит: «Ваши документы…».

Тебе восем­на­дцать, и ты зна­ешь о люб­ви все. Вы сиди­те с подру­гой в боль­нич­ном запу­щен­ном пар­ке, у нее подо­зре­ва­ют то ли аппен­ди­цит, то ли что, на ней кокет­ли­вый халат в горо­шек и смеш­ные тапоч­ки с мор­да­ми зай­цев. Ты в сво­их един­ствен­ных синих джин­сах, губы накра­ше­ны ярко. Све­точ­ка отма­хи­ва­ет рукой дым сига­ре­ты, стря­хи­ва­ет неж­ный пепел и гово­рит: «Утром была назна­че­на гастро­ско­пия, а ночью он как раз дежу­рил, при­хо­дит ко мне в пала­ту с вод­кой и вине­гре­том каким-то… Назы­ва­ет­ся, врач, я на обсле­до­ва­нии свек­лой весь каби­нет уде­ла­ла… Тем более он женат, я уве­ряю тебя… Но такой кла-а-асс­ный!». Подру­ги­ны гла­за горят узна­ва­е­мым ярко-зеле­ным огнем, ты ждешь про­дол­же­ния, ты мол­чишь, улы­ба­ешь­ся неопре­де­лен­но, хотя ниче­го весе­ло­го в гастро­ско­пии нет.

Про­хо­дит шесть уди­ви­тель­но длин­ных лет. Ты про­сы­па­ешь­ся без будиль­ни­ка в поло­вине шесто­го, торо­пишь утро ново­го дня, почти ниче­го не ешь, мно­го пьешь кофе и ядо­ви­то­го кок­тей­ля «джин-тоник», в паль­цах пры­га­ет ключ, закры­ва­ешь квар­тир­ную дверь, вся твоя жизнь дале­ко вне, и, пере­пол­нен­ная эмо­ци­я­ми, ты дол­го не раз­го­ва­ри­ва­ешь с подру­га­ми вооб­ще. И о люб­ви в част­но­сти, тоже. Разу­ме­ет­ся, они простят.

Ах, тебе трид­цать семь! В круж­ке с вида­ми Лон­до­на креп­кий чай, рядом два теле­фо­на, мони­тор и в рюм­ке вис­ки, «Белая лошадь». Подру­ги при­дут в суб­бо­ту, вы буде­те гово­рить о люб­ви. Нако­нец ты откро­ешь рот, для тре­ни­ров­ки шевель­нешь проб­но губа­ми, и ска­жешь. Что когда ты смот­ришь в зер­ка­ло, вме­сто сво­е­го лица видишь дру­гое, люби­мое. А когда смот­ришь на люби­мое лицо, видишь, навер­ное, Бога. Разу­ме­ет­ся, Бога, ведь никто не верит, что Он доку­мен­таль­но похож на свои мно­го­чис­лен­ные порт­ре­ты на ико­нах. А если в зер­ка­ле — толь­ко ты, и твои новые мор­щи­ны, а на люби­мом лице — про­сто нос, два гла­за и в каприз­ной гри­мас­ке рот — это ужас­но пло­хо. Ужас­но груст­но, и скуч­но про­сы­пать­ся, и лень укла­ды­вать еже­днев­но воло­сы, исполь­зуя гель и еще фен. Так ты ска­жешь, и сно­ва проч­но замол­чишь. Пото­му что тебе очень нра­вит­ся слу­шать, когда твои подру­ги гово­рят о любви.