Кладбищенский марш

Вы ведь меня точ­но дожде­тесь? — спро­си­ла я так­си­ста, когда мы затор­мо­зи­ли у клад­би­щен­ско­го шлаг­бау­ма. — А то я могу запро­сто остать­ся тут, знаете.

Так­сист при­под­нял на лоб гигант­ские в мире тем­ные очки и слег­ка рас­те­рян­но ска­зал, что он дождет­ся, конеч­но. Я акку­рат­но закры­ла дверь и пошла, вспа­ры­вая каб­лу­ка­ми грунт доро­ги. Впер­вые одна. Чет­ко печа­та­ла шаг.

Весе­лый слу­жи­тель, про­фес­си­о­наль­но ска­ни­руя мое лицо, вызвал­ся помочь. Чем смо­гу, ска­зал он, дове­ри­тель­но мор­гая, — чем смо­гу, дамоч­ка. Капе­лек нака­пать? Лопа­точ­кой под­со­бить? Бро­воч­ку оформим?

Слу­жи­тель, — ска­за­ла я, — поди­те прочь. Я вправ­ду так ска­за­ла, и не пото­му что хам­ка, а про­сто вспом­ни­ла пре­крас­ную исто­рию о том, как у меня воз­ник­ли какие-то слож­ные отно­ше­ния с охран­ни­ком в «рив гош», и вот в один день я в при­сут­ствии Ром­ки ска­за­ла полу­ба­сом «охран­ник, иди­те прочь», и как Ром­ка потом сме­ял­ся, и гово­рил, что я – рос­кош­ная исте­рич­ка, а потом купил мне огром­ный мохито.

Очень удоб­но на так­си, все­го тыся­ча руб­лей туда-сюда плюс подо­ждать; пожа­луй, так я и буду делать, что­бы не плю­хать на пер­вом авто­бу­се дол­го-дол­го, через весь город. Еха­ли на так­си, и вот эта доро­га, про­дол­же­ние Ново-Садо­вой, как она там назы­ва­ет­ся, авто­мо­би­ли­сты? Эта доро­га очень кра­си­вая — горы, при­гор­ки, лес. Ввер­ху небо. Вни­зу — неви­ди­мая Вол­га, но она точ­но есть. Так кра­си­во, кра­си­вое место, навер­ное, это допол­ни­тель­но хоро­шо для клад­би­ща, я пока не знаю.

Я пока ниче­го не знаю, Рома — мой пер­вый лич­ный покой­ник. Конеч­но, папа, конеч­но, бабуш­ка, конеч­но, дедуш­ка — но они, пони­ма­е­те, они были покой­ни­ка­ми семьи, а я была девоч­ка. Вокруг суе­ти­лись стар­шие род­ствен­ни­ки, все реша­ли, все бра­ли на себя, а я на себя не бра­ла ничего.

Когда хоро­ни­ли мое­го папу 22 года назад, его поло­жи­ли в моги­лу дедуш­ки, вре­мен­ной интер­вал поз­во­лял. Я пом­ню, как кто-то из жен­щин ска­зал сквозь сле­зы: ну вот и встре­ти­лись два кра­си­вых мужи­ка, папа и дедуш­ка были кра­сав­ца­ми, конеч­но. А боль­ше я тол­ком ниче­го не пом­ню, всем зани­ма­лась мама, тет­ка, они реша­ли, когда ехать на клад­би­ще, они выби­ра­ли ряби­ну, что­бы поса­дить в изго­ло­вье, они тас­ка­ли тряп­ки и рези­но­вые пер­чат­ки, а дядь­ка все­гда клал у порт­ре­тов сига­ре­ты, по две.

А тут был совсем мой, мой соб­ствен­ный покой­ник, и я к нему впер­вые шла одна. Я вол­но­ва­лась. Нашла быст­ро. Собра­ла охап­ка­ми сухие напрочь розы, в несколь­ко при­е­мов отнес­ла в мусор­ный бак. Я узна­ла свои цве­ты, мне так пока­за­лось, что узна­ла – они были самы­ми тем­но-крас­ны­ми, почти чер­ны­ми. Я узна­ла лилии одной жур­на­лист­ки. Я узна­ла что-то милое и почти поле­вое дру­гой жур­на­лист­ки. Я носи­ла и носи­ла, пока не изба­ви­лась совсем. Мерт­вый маль­чик под мерт­вы­ми цве­та­ми — это уже слиш­ком. Гвоз­ди­ки пове­ли себя луч­ше – частью были вполне све­жи, и я по-ново­му деко­ри­ро­ва­ла хол­мик ело­вы­ми вет­ка­ми и уце­лев­ши­ми гвоз­ди­ка­ми. Похва­ли­ла себя за про­ве­ден­ные рабо­ты. Поло­жи­ла сига­ре­ты. Купи­ла Ром­ки­ны люби­мые – «пар­ла­мент найт блю». Потро­га­ла зем­лю. Зем­ля была сухая. Ромы нигде не было.

Села на зем­лю. Я дав­но хоте­ла сесть сесть на зем­лю, с момен­та ожи­да­ния поли­ции у мор­га, но было как-то неудоб­но, смот­ре­ли люди, а мое сиде­нье на зем­ле Ром­ка точ­но бы не назвал рос­кош­ной исте­ри­кой. А тут он бы не стал воз­ра­жать. Села на зем­лю. Отвле­чен­но поду­ма­ла, что в полу­то­ра мет­рах под зем­лей лежит мое люби­мое тело, неви­ди­мое, как давеш­няя Вол­га. Но оно точ­но есть. Потом вспом­ни­ла, как совсем недав­но Рома вдруг зано­во и с подроб­но­стя­ми стал мне рас­ска­зы­вать про выбо­ры в Сыз­ра­ни (2004 год), и как он там еже­днев­но садил­ся в поле­вой мик­ро­ав­то­бус и гово­рил: «мы поедем, мы помчим­ся, на тюле­нях, на оле­нях», а еще там была гости­ни­ца Чай­ка, и все Ром­ки­ны сотруд­ни­ки назы­ва­ли ее исклю­чи­тель­но «Чайка-пое…ка», и это, веро­ят­но, было абсо­лют­ной ситу­а­тив­ной правдой.

Ко мне подо­шла неста­рая жен­щи­на с вед­ром и тряп­кой. Она при­би­ра­лась на хоро­шем, доб­рот­ном мра­мор­ном памят­ни­ке с выби­тым пояс­ным порт­ре­том суро­во­го на вид муж­чи­ны. Жен­щи­на смот­ре­ла на меня с любо­пыт­ством. Я заме­ти­ла, что на ней рези­но­вые дыр­ча­тые тапоч­ки, быв­шие мод­ны­ми лет 30 назад. Жен­щи­на чуть скло­ни­лась, и ста­ли вид­ны вес­нуш­ки через все лицо и шею, очень милые.

Могу вам чем-то помочь? – ска­за­ла она.

Я быст­ро вста­ла и быст­ро ушла, мар­ше­вым шагом, попут­но отря­хи­вая шелк пла­тья (сухая зем­ля), кото­рое пла­тье так любил Ром­ка. Назы­вал его «такое, глад­кое». Тем­но-синее, я его поку­па­ла на новый год, впер­вые тогда наде­ла. Про­стое, на лям­ках, по низу поло­са орган­зы. Сей­час, когда я ста­ла худая, пла­тье сидит еще луч­ше, Ром­ка был бы дово­лен, он смог бы обнять меня дву­мя ладо­ня­ми за талию и сра­зу повел бы куда-нибудь кормить.

Жен­щи­на в рези­но­вых тапоч­ках какое-то вре­мя сле­до­ва­ла за мной, рас­плес­ки­вая из вед­ра. Покаш­ля­ла, при­вле­кая к себе вни­ма­ние. Помочь, гово­рю, чем? – еще раз повто­ри­ла, повы­шая голос, оче­вид­но, подо­зре­вая во мне тугоухость.

Спа­си­бо, нет, ска­за­ла я, собрав всю светскость.

Не спра­ши­вай­те меня, чем вы може­те мне помочь. Вы ведь не хоти­те знать прав­ды? Вер­ни­те вре­мя назад и не про­дай­те в тот вос­крес­ный вечер Ром­ке неиз­вест­ной при­ро­ды бор­мо­ту­ху. Вот это будет неоце­ни­мая помощь, вот это будет сча­стье и миру мир. Вы кача­е­те голо­вой и гово­ри­те, что это невоз­мож­но. Я соглас­на. Но тогда что вы смо­же­те сде­лать для меня? При­не­сти еды? Бутыл­ку вина? При­гла­сить на кофе?

Меня не вол­ну­ет еда. С вином у меня слож­ные отно­ше­ния. Для кофе я пло­хой ком­па­ньон. С детьми мои­ми не надо сидеть, мне не нуж­но помо­гать уби­рать­ся или что-то такое, при­би­вать кар­низ, я поте­ря­ла люби­мо­го чело­ве­ка, а не пыле­сос и не ремонт­но­го рабо­че­го. Не нуж­но ста­рать­ся мне сде­лать, как луч­ше, толь­ко я смо­гу научить себя при­нять свою утра­ту. Толь­ко я смо­гу рав­но­мер­но рас­пре­де­лить ее по сво­им пле­чам, по спине, как гра­мот­ный турист туго наби­тый рюк­зак, что­бы было воз­мож­но пере­дви­гать­ся. Мне прав­да жаль. Я хоте­ла бы при­нять помощь. Но это так же невоз­мож­но, как отка­тить кален­дарь до вече­ра 2 августа.

Подо­шла к так­си­сту. Он уже вовсю дру­жил с води­те­ля­ми авто­мо­би­лей по сосед­ству и не скучал.

А вы недол­го, — ска­зал он удо­вле­тво­рен­но, — ино­гда бабы часа­ми моты­ля­ют­ся, зла не хва­та­ет. Я быст­рая, — ска­за­ла я, и вытрях­ну­ла из туфель сухую землю.

Тут же роди­те­ли вели двух малень­ких дево­чек наве­стить, навер­ное, бабуш­ку или дедуш­ку; девоч­ки каприз­ни­ча­ли, папа взял их обе­их на руки и немно­го покру­жил по клад­би­щен­ской сто­ян­ке. Девоч­ки счаст­ли­во виз­жа­ли, их пла­тья взле­та­ли, в свет­лых воло­сах рас­пус­ка­лось солн­це, и это была жизнь и воля, за кото­рой я наблю­даю теперь из тюрь­мы сво­е­го горя.