Узор Пенроуза. Глава 5

Эсто­ния, озе­ро Пюхаярве.

Стем­не­ло, через откры­тые настежь окна в ком­на­ту про­лег­ла лун­ная дорож­ка, чер­ные тени сосен рас­чер­ти­ли тихий двор, изред­ка взбре­хи­ва­ли соба­ки, долж­но быть, на хуто­ре Härra Хам­мель­брю­ке­ра, устав от сто­ро­же­вых забот.

Пор­тье-бар­мен зажег све­чи – несколь­ко мас­сив­ных кан­де­лябров, круп­ная газо­вая зажи­гал­ка в его руках туск­ло блес­ну­ла. Све­чи име­ли раз­ную дли­ну, и язы­ки огня под­пры­ги­ва­ли на раз­ных уров­нях, что напо­ми­на­ло одно­вре­мен­но школь­ные кре­сти­ки-ноли­ки и кар­ту воен­ных действий.

- У нас вооб­ще мно­гие на вело­си­пе­дах ездят, вело­до­рож­ки идут вдоль каж­до­го шос­се, назы­ва­ет­ся тро­па здо­ро­вья, — гово­рил Роберт, отпи­вая мине­раль­ной воды. — Пом­ню такой слу­чай. Он стал для меня важ­ным. На трас­се про­во­ди­лась тре­ни­ров­ка, марш­рут­ный авто­бус затор­мо­зил на оста­нов­ке, при­нял пас­са­жи­ров и начал дви­гать­ся, не про­сиг­на­ли­зи­ро­вав пово­рот­ни­ка­ми. В это вре­мя маль­чи­ки-вело­си­пе­ди­сты порав­ня­лись с ним, и полу­чи­лось так, что шофер задел одно­го, тот упал… Тре­нер выско­чил из маши­ны, раз­бил все боко­вые стек­ла в кабине води­те­ля, кри­чал, что ему окна не нуж­ны, раз он ими не пользуется.

Роберт ото­дви­нул тарел­ку. Акцент его был замет­ным, но при­ят­ным. Навер­ное, это что-то из дет­ства – увле­че­ние при­бал­тий­ски­ми акцен­та­ми. После супа из трес­ки пода­ли салат из килек и вет­чи­ны, жаре­ные кро­вя­ные кол­бас­ки со слад­ким брус­нич­ным соусом, а селед­ки не было ника­кой, и я несколь­ко раз ука­за­ла на это Уша­ко­ву. Хлеб был вкус­ным, ужин про­хо­дил своеобразно.

Мари-Лийз вдох­но­вен­но рас­ска­зы­ва­ла о сво­ем лич­ном вкла­де в сохра­не­ние тра­ди­ций эстон­ской куль­ту­ры в общем, и эстон­ской кух­ни в част­но­сти. Ее доб­ро­душ­ное лицо нерав­но­мер­но рас­крас­не­лось. Гла­за фана­тич­но свер­ка­ли. Под­це­пив лож­кой кусок рыбы из жид­ко­ва­то­го супа, она воз­буж­ден­но декламировала:

- Стыд­но при­знать­ся, но ныне в Эсто­нии наци­о­наль­ная кух­ня не слиш­ком попу­ляр­на. В Тал­линне откро­вен­но мало эстон­ских ресто­ра­нов! При­чин — мно­же­ство, сре­ди них и то, что в годы совет­ской вла­сти в Эсто­нии была созда­на систе­ма обще­пи­та, в кото­рой наци­о­наль­ным кули­нар­ным тра­ди­ци­ям вни­ма­ния не уделялось.

Мне пока­за­лось, она хоте­ла ска­зать «в годы совет­ской окку­па­ции», но пере­ду­ма­ла. Ее сухо­ва­тые руки лета­ли, воло­сы из пуч­ка на затыл­ке частью выби­лись, и Мари-Лийз их по-дев­чо­но­чьи сду­ва­ла со лба. Роберт слу­шал вни­ма­тель­но, буд­то бы впер­вые. Пор­тье быст­ро ел, помо­гая себе хле­бом. Лина смот­ре­ла в окно, по ее блед­но­му лицу пере­ме­ща­лись отсве­ты пла­ме­ни свечи.

Я пред­ста­ви­ла Мари-Лийз как вдох­но­ви­тель­ни­цу мест­ной наци­о­нал-демо­кра­ти­че­ской орга­ни­за­ции. Вот она пори­ца­ет совет­скую власть. Вот стре­ля­ет от бед­ра. «АВТОМАТЫ!!!» — вспом­ни­ла быв­шую запис­ку у рецепции.

- Эстон­цев ста­ли кор­мить блю­да­ми рус­ски­ми, кав­каз­ски­ми и даже, — Мари-Лийз под­черк­ну­ла сло­во «даже», — сред­не­ази­ат­ски­ми! И это было — целе­на­прав­лен­ное стрем­ле­ние сове­тов «побо­роть» эстон­скую кух­ню! Уни­что­жить ее! Сто­ле­тия кре­стьян­ско­го труда!

Я уро­ни­ла вил­ку. Пор­тье доже­вал кусок, встал и поло­жил пере­до мной дру­гую и сия­ю­щую, укра­шен­ную моно­грам­мой «GH», такой же вен­зель я заме­ти­ла на изви­той соус­ни­це. Боль­шо­го раз­ме­ра тарел­ки, пирож­ко­вые, суп­ни­ца. Суп­ни­цу хоте­лось рас­смат­ри­вать и потом обсуж­дать каж­дый зави­ток цве­точ­но­го орна­мен­та, каче­ство фар­фо­ра и отдель­но – изящ­ной фор­мы крышку.

- Этот сер­виз назы­ва­ет­ся – мей­сен­ский букет, — про­шеп­та­ла Лина, при­бли­зив губы к мое­му уху, — луч­ше ниче­го не разбивать.

Я согла­си­лась. Немно­го не соче­та­лись моно­грам­мы на сереб­ре, мей­сен­ский букет, кру­же­во руч­ной рабо­ты и сло­вес­ная при­вер­жен­ность Мари-Лийз кре­стьян­ско­му тру­ду. По моим пред­став­ле­ни­ям, эстон­ские кре­стьяне при­ни­ма­ли пищу из дере­вян­ных таре­лок вплоть до одна тыся­ча девять­сот сорок пято­го года. А потом, как ска­за­ла бы Мари-Лийз, совет­ская власть отня­ла у них дере­вян­ные тарел­ки. Я кру­ти­ла вил­ку в руках. Ее тяжесть была приятной.

Уша­ков отки­нул­ся на спин­ку сту­ла, когда-то дав­но и почти в дет­стве он ломал нос – иди­от­ская исто­рия, сидел, смот­рел теле­ви­зор за сто­лом, вдруг зачем-то накло­нил­ся – и пере­но­си­цей о кром­ку сто­ла, было мно­го кро­ви. Нос ему вправ­лять не ста­ли, тогда как-то не замо­ра­чи­ва­лись насчет носов, и теперь у него есть замет­ная кост­ная мозоль, на ощупь она напо­ми­на­ет метал­ли­че­ский шарик из под­шип­ни­ка, ее так же при­ят­но оглаживать.

Мари-Лийз тем вре­ме­нем осу­ши­ла поло­ви­ну круж­ки пива, акку­рат­но про­мок­ну­ла малень­кий рот, и закон­чи­ла более уми­ро­тво­рен­но, хоть и с обидой:

- Всем этим, а так­же совре­мен­ны­ми реа­ли­я­ми миро­вой гло­ба­ли­за­ции, объ­яс­ня­ет­ся и сего­дняш­нее поло­же­ние – эстон­ская кух­ня все так же на тре­тьих ролях, даже в самой Эстонии.

- Ну а вот, к при­ме­ру, kama, — ска­зал обра­зо­ван­ный Уша­ков, — это же ста­рин­ное блю­до. И пожа­луй­ста, живет и торжествует.

- Кama это исклю­че­ние, — неохот­но согла­си­лась Мари-Лийз.

- Или vastlakukkel, — не уни­мал­ся Ушаков.

- И vastlakukkel – исклю­че­ние, — Мари-Лийз нахму­ри­лась. Ей каза­лось бес­такт­ным жела­ние собе­сед­ни­ка ука­зать на воз­мож­ные пере­ги­бы на местах.

- А что такое kama, — спро­си­ла я, обо­зна­чая уча­стие в раз­го­во­ре. Вто­рое сло­во повто­рить мне бы не удалось.

- Такая шту­ка, — отве­тил Уша­ков, — в моло­ко или про­сто­ква­шу добав­ля­ют смесь муки из обжа­рен­ных зерен ржи, толок­на, горо­ха, овса и ячме­ня. Раз­ме­ши­ва­ют. Едят с хлебом.

- Опять сме­е­тесь, — Мари-Лийз уко­риз­нен­но выпи­ла пива. – Ника­ко­го хлеба.

Лина вста­ла, напра­ви­лась к бар­ной стой­ке, обо­шла ее и про­ник­ла внутрь, длин­ная юбка мела по полу; вер­ну­лась с шестью пол­ны­ми круж­ка­ми, лов­ко зажа­ты­ми в обе­их руках. Два места за сто­лом оста­ва­лись неза­ня­ты­ми. Роберт в какой-то момент пере­сел на одно из них, пере­дви­нув за собой тарел­ку с супом, и оста­вив за спи­ной под­свеч­ник, при­чуд­ли­во осве­ща­ю­щий ров­но поло­ви­ну его кра­си­во­го лица.

Запах вети­ве­ра мет­нул­ся за ним.

- Роберт в этом году занял тре­тье место в вело­гон­ке Tartu Rattaralli, — под­ня­ла дру­гую тему Мари-Лийз. – Он такой молодец!

Роберт отку­сил бутер­брод с киль­кой и яйцом. Лина зака­ти­ла гла­за. Пор­тье выплес­нул из круж­ки солид­ное коли­че­ство пива, в том чис­ле на кру­же­ва ска­тер­ти. Мари-Лийз отчи­та­ла его по-эстон­ски, пор­тье встал и при­нес пят­но­вы­во­ди­тель в пла­сти­ко­вой бутыл­ке и малень­кую тряп­ку. При­нял­ся рас­смат­ри­вать эти­кет­ку с пристрастием.

- Нелов­кий, — мило изви­ни­лась хозяй­ка. – Надо его уволить.

- Если кого-то и надо уво­лить, — заме­тил Роберт, — то это меня. Заме­тил сле­ду­ю­щее. Когда речь захо­дит о Tartu Rattaralli, кто-нибудь про­ли­ва­ет пиво, роня­ет мас­ло или раз­би­ва­ет блюдца.

Лина воз­му­щен­но покраснела.

- Это было одно блюд­це, — ска­за­ла она, инто­на­ци­он­но выде­лив числительное.

- Как же тебя уво­лить, если ты тут и не рабо­та­ешь, — ска­зал пор­тье. – Да и нигде. Не работаешь.

Пере­шли на эстон­ский. Я отме­ти­ла боль­шое коли­че­ство зву­ков «к» и «т», поми­мо обще­при­знан­но­го раз­до­лья гласных.

- Пошли гулять, — пред­ло­жи­ла я Уша­ко­ву. – Ты мне озе­ро обе­щал. Со слож­ным названием.

- Это неудоб­но, — отве­тил он, — еще минут два­дцать надо. Потом к озеру.

- И все-таки, — я ука­за­ла на два ком­плек­та чистых при­бо­ров, — для кого сервировано?

- Мы ожи­да­ли бли­же к ночи посто­яль­цев еще, — заси­я­ла оча­ми Лина. – Но нет. Их нет. Как нет.

- А мы дума­ли, при­дет Härra Хам­мель­брю­кер с супру­гой, — Уша­ков взял бутер­брод с яйцом и киль­кой. Отку­сил половину.

- Что вы, — пере­дер­ну­лась Лина, — они не супру­ги. Härra Хам­мель­брю­кер уже мно­го лет оди­нок. Его жена, Proua Хам­мель­брю­кер, сбе­жа­ла по люб­ви с акро­ба­том китай­ско­го госу­дар­ствен­но­го цир­ка. Он быв­ший монах леген­дар­но­го мона­сты­ря Шаолинь.

Забав­ные часто скла­ды­ва­ют­ся ситу­а­ции. Proua Хам­мель­брю­кер четы­ре­ста лет вари­ла пиво. Выра­щи­ва­ла сви­но­ма­ток. Дои­ла коров. Носи­ла смеш­ную длин­ную фами­лию. Жила уеди­нен­но сре­ди озер и лугов, порос­ших слад­ким кле­ве­ром и люцер­ной. Как свер­ши­лась её любовь с китай­ским акро­ба­том, быв­шим мона­хом леген­дар­но­го мона­сты­ря Шаолинь?

Я почти при­кос­ну­лась к уху Лины губа­ми и раз­врат­но спросила:

- Прав­да, что Роберт – не сын Мари-Лийз?

- Почти прав­да, — про­шеп­та­ла Лина.

- Что зна­чит: почти?

- Это зна­чит, что он все рав­но уна­сле­ду­ет ху-у-уто-о-ор, — про­тя­ну­ла Лина, её верх­няя губа доста­ла до кон­чи­ка носа. Перед­ний зуб ока­зал­ся тем­но­ват, чуть скошен.

Мы вышли, нако­нец, на ули­цу. Луну почти пол­но­стью закры­ли подвиж­ные обла­ка, тра­ва скло­ни­лась к зем­ле и выгля­де­ла зага­доч­но. Угло­ва­тый силу­эт колод­ца, боль­шой розо­вый куст, веро­ят­но, пред­мет гор­до­сти Мари-Лийз, фонарь на стол­бе, над фона­рем рои­лись мошки.

Ветер шеле­стел листа­ми, где-то отры­ви­сто и тре­вож­но про­кри­ча­ла ноч­ная пти­ца, я взя­ла Уша­ко­ва за локоть и спросила:

- Ну как, оты­щем озе­ро? Взял ли ты с собой свой ста­рый доб­рый ком­пас? Гото­ва идти по азимуту.

Отве­тить он не успел, совсем рядом послы­ша­лись шаги и вот уже фонарь осве­тил круп­но­го муж­чи­ну в джин­со­вом ком­би­не­зоне и рези­но­вых сапо­гах, его воло­сы начи­на­ли свой рост высо­ко надо лбом; муж­чи­на поздо­ро­вал­ся по-эстон­ски и вошел в дом. Голос его зву­чал хрип­ло­ва­то и глу­хо, как и долж­ны зву­чать голо­са людей в ночи.

Через мину­ту на крыль­це появи­лась Лина, она стя­ги­ва­ла у шеи кон­цы про­стор­но­го плат­ка с шел­ко­вой бахро­мой, спро­си­ла заку­рить, полу­чив изви­не­ния и отказ, запро­ки­ну­ла голо­ву. Ветер бро­сил ей к ногам розо­вых лепестков.

- На хуто­ре Яйя живет его ребе­нок, — ска­за­ла отчет­ли­во, — и он нико­гда не наве­ща­ет его, Роберт, чер­тов вело­си­пе­диш­ка, saast! Vihkama.

Санкт-Петер­бург, Граж­дан­ский проспект.

Сего­дня, две­на­дца­то­го сен­тяб­ря, моя мать окон­ча­тель­но сошла с ума. Вот как все про­изо­шло: они соби­ра­лись с отцом в мага­зин, Леруа-Мер­лен, что­бы купить обои, крас­ку и лино­ле­ум – отде­лоч­ных дре­бе­де­ней для ремон­та ком­на­ты. Точ­нее, двух ком­нат, если счи­тать обнов­лен­ную кла­дов­ку, мать реши­ла устро­ить там каби­нет – навер­ное, это было нача­лом поме­ша­тель­ства, каби­нет! Какой тебе каби­нет, опомнись?

Мать собра­лась очень быст­ро, она все вооб­ще дела­ет быст­ро: ест, ходит, раз­го­ва­ри­ва­ет, все. Думаю, на сво­ей рабо­те она тоже быст­ро вздер­ги­ва­ет теток на крес­ло и ковы­ря­ет­ся лож­кой в их живо­тах, или под­клю­ча­ет машин­ку с ваку­ум­ным отсо­сом, ведь это толь­ко так гово­рит­ся, что абор­том зани­ма­ет­ся врач, это заня­тие для аку­шер­ки. Осо­бен­но, когда поток.

Так вот, мать собра­лась, сто­я­ла в кори­до­ре, пере­би­ра­ла ногами:

- Пото­ро­пи папу, пото­ро­пи папу!

А что его торо­пить, он вышел из сво­ей ком­на­ты и рука­ми страш­но зама­хал на нее, на мать:

- Гос­по­ди, что ты наде­ла, что ты наде­ла! Что это?

- А что я наде­ла, обыч­ное пла­тье, обыч­ный плащ, на ули­це про­хлад­но, я что, по-тво­е­му, око­леть должна?

- Ты не око­леть долж­на, ты поду­мать сво­ей тупой голо­вой долж­на, что так не ходят! Так не ходят! Ты как сума­сшед­шая бом­жи­ха! Ты посмот­ри на себя, и эта юбка еще тор­чит! Юбка в склад­ку, о боже! А босо­нож­ки! Тебе ж холод­но, отку­да босоножки-то?!

- Мы будем мно­го ходить, а я могу ходить толь­ко в этих босо­нож­ках! У них нет каблука!

- Сни­ми, я их выбро­шу! Это рух­лядь какая-то, господи!

- Не выбросишь!

Так вот они сто­я­ли и ора­ли друг на дру­га, я ушла, никто даже и не заме­тил. Тас­ка­лась по горо­ду, денег не было, и я даже позво­ни­ла Илю­шень­ке, спро­си­ла в долг, была посла­на им, ничуть не уди­ви­лась. Илю­шень­ка же навер­ня­ка уди­вил­ся мое­му «наг­ло­му» звон­ку, он даже повто­рил несколь­ко раз: ну ты наг­лая, наг­лая, и толь­ко тут я поду­ма­ла, что он еще не опра­вил­ся после слу­чая с этим маль­чи­ком, Арте­мом. Поду­ма­ла и маши­наль­но схва­ти­лась рукой за ухо, оно еще и не зажи­ло окон­ча­тель­но, после того, как.

Что это был за кабак-то? Где-то на Граж­дан­ке, с дурац­ким назва­ни­ем типа Моло­деж­ный, мы дол­го бро­ди­ли по залу, Илю­шень­ка тре­бо­вал раз­ме­ще­ния имен­но за тем самым сто­лом, сели. Я поло­жи­ла перед собой руки, Илю­шень­ка боль­но ущип­нул меня там, где при­ня­то про­слу­ши­вать пульс. Илю­шень­ка, любовь всей моей жизни.

Офи­ци­ант­ка в корот­кой юбке шлеп­ну­ла на стол мок­рую тряп­ку. Тряп­ка остав­ля­ла гряз­ные раз­во­ды в виде кон­цен­три­че­ских окруж­но­стей. Илю­шень­ка брезг­ли­во помор­щил­ся, смял деше­вую клет­ча­тую сал­фет­ку, бро­сил в пепель­ни­цу. Офи­ци­ант­ка ото­шла, вены на ее ногах опас­но вздулись.

Ну что, ска­зал он, уме­ешь ты выбрать заве­де­ние, самой-то не про­тив­но. Я мол­ча­ла, гово­рить было нечего.

Давай, начи­най, пред­ло­жил Илю­шень­ка. Теря­ем вре­мя. Вот вы при­шли с этим ган­до­ном, зака­за­ли бляд­ские биф­штек­сы, и что?

Я выта­щи­ла из упа­ков­ки зубо­чист­ку и при­ня­лась ее грызть, толь­ко щеп­ки летели.

Хва­тит, затряс­ся он, хва­тит! Давай, как обе­ща­ла. Все повто­ря­ешь — один к одно­му. Вы при­шли, сели вот за этот мудя­ной стол, даль­ше? Ты сра­зу же полез­ла шарить у него в шта­нах? Дей­ствуй, я жду.

Илю­шень­ка выгля­дел безум­ным. Я при­дви­ну­ла шат­кий стул бли­же и взя­ла его за руку. Под­нес­ла к лицу, про­ве­ла по щекам, про­ве­ла по губам. При­от­кры­ла рот, обли­за­ла его ука­за­тель­ный палец, опо­я­сан­ный шра­мом, поме­сти­ла внутрь целиком.

Шлю­ха, ска­зал он беше­но, шлю­ха. Я смот­ре­ла на него, с его паль­цем во рту. Про­дол­жай же, выдох­нул он. Про­дол­жи­ла, через пять минут или через десять он вско­чил и дви­нул меня по голо­ве — раз, дру­гой, тре­тий. Чест­но, пока­за­лось, что он вмял наруж­ное ухо глу­бо­ко в череп, при­бли­зив к внут­рен­не­му, со сту­ла я рух­ну­ла и выти­ра­ла кровь. По губе тоже попал, ока­зы­ва­ет­ся, губу раз­бить легко.

С тех пор мы не виде­лись. Если разо­брать­ся, это есте­ствен­но, что Илю­шень­ка пора­зил­ся мое­му неожи­дан­но­му звон­ку. Денег не дал, все­гда был жад­но­ват. Как писа­ла в сво­ем днев­нич­ке моя одно­класс­ни­ца: ску­пи­дон. Ску­пи­дон, ина­че и ска­жешь. Поис­ка­ла в «име­нах» теле­фон Арте­ма, того само­го маль­чи­ка, но Арте­мов без про­чих уточ­не­ний насчи­ты­ва­лось две­на­дцать, две-над-цать, поче­му обя­за­тель­но надо назы­вать дево­чек Настя, а маль­чи­ка – Артем?

Сорок руб­лей мело­чью все-таки нагреб­ла по сум­ке, сей­час очень пер­спек­тив­ные эти новые желез­ные «десят­ки», дума­ешь, что нищ, а вдруг обна­ру­жи­ва­ешь сра­зу три.

Купи­ла пива и сига­рет, сиде­ла в скве­ре, за спи­ной зве­не­ли трам­ваи, раз­во­ра­чи­ва­ясь и кре­нясь крас­ны­ми бока­ми. Рас­счи­ты­ва­ла, что люби­мые роди­те­ли уже уго­мо­ни­лись со сво­и­ми стар­че­ски­ми заба­ва­ми и разо­шлись по ком­на­там, но ошибалась.

Их голо­са были слыш­ны на пер­вом эта­же подъ­ез­да, под­ни­ма­ясь по лест­ни­це, я посте­пен­но про­ни­ка­ла в зоны пора­же­ния — элек­тро­маг­нит­ный импульс, про­ни­ка­ю­щая ради­а­ция, све­то­вое излу­че­ние, воз­душ­ная удар­ная вол­на, и – как и поло­же­но, повсю­ду — радио­ак­тив­ное зара­же­ние местности.

- Поче­му ты до сих пор в этих брю­ках? Раз­ве труд­но выпол­нять разум­ные тре­бо­ва­ния? Снять верх­нюю одеж­ду и пове­сить ее в шкаф! Надеть домашнюю!

- Оставь меня! Меня доста­ло каж­дые три мину­ты пере­оде­вать­ся! Надень чистые шта­ны! Сни­ми гряз­ные шта­ны! Дай мне пройти!

- Нет, ты не пой­дешь, пока не сме­нишь одежду!

- И не соби­ра­юсь. Про­пу­сти меня! Уйди с доро­ги, тебе гово­рят, луч­ше уйди!

- А, ты мне угро­жать теперь наду­мал?! Может, и уда­ришь? Может, еще и замах­нешь­ся? Что ты делал на ули­це Удельной?

- Отой­ди, сказал!

- Удель­ная! Ты шлял­ся к бабе! Сколь­ко ей лет? Ну, сколь­ко ей лет? Два­дцать пять?

- Уйди лучше!

- Не тро­гай меня! Аааааа! Аааааа!

Мать виз­жа­ла, буд­то ей кле­ща­ми выди­ра­ли ног­ти и одно­вре­мен­но застав­ля­ли их сжи­рать, тща­тель­но пере­же­вы­вая. Я зашла, кину­ла сум­ку через всю при­хо­жую, про­мах­ну­лась мимо тум­бы, в рас­пах­ну­тых две­рях гости­ной сгру­ди­лись роди­те­ли, топ­та­лись, как бор­цы сумо. Мать, уви­дев меня, кину­лась навстре­чу, рас­то­пы­рив гла­за и не пре­кра­щая орать:

- Юля-ааа! Доч­ка! Спа­си меня! Спа­си меня от него! Ты дума­ешь, он!.. А у него баба на Удельной!

Отец в бук­валь­ном смыс­ле отря­хи­вал руки, про­сто сто­ял и поти­рал ладонь о ладонь, вид у него был поте­рян­ный. Они все­гда каза­лись мне с мате­рью ника­кой парой – ну, в смыс­ле, такие люди, неин­те­рес­ные ни для кого, кро­ме друг друга.

- При­вет, — ска­зал отец, ста­ра­ясь хра­нить спо­кой­ствие, – как погу­ля­ла? Как в институте?

Мать оттолк­ну­ла меня, сжа­ла кула­ки и при­ня­лась ими коло­тить в створ­ку шка­фа, каж­дый удар сопро­вож­дая отдель­ным выкриком:

- Она! Инсти­тут! Пого­да как! Не посе­ща­ет! Ты! Отец! Ни хера! Ниче­го ж! Не знаешь!

Потом сло­ва у нее закон­чи­лись, а уда­ры – оста­лись, и через когда-то поли­ро­ван­ную фане­ру шка­фа побе­жа­ли тре­щи­ны, брыз­ну­ли одно­вре­мен­но во все сто­ро­ны, а мать про­дол­жа­ла и про­дол­жа­ла бить в одну точ­ку, точ­нее – в две, пра­вым кула­ком и левым. Отец схва­тил ее запя­стья, мать подо­гну­ла ноги и упа­ла на пол, пыта­ясь вывер­нуть­ся, выскольз­нуть, ело­зи­ла по лино­ле­уму; ее халат задрал­ся, ого­лив сухие белые ноги с про­рас­та­ю­щи­ми воль­но тем­ны­ми воло­са­ми на них.

- Ааааа! – не уни­ма­лась она, — он меня бьет, бьет! Юлия-ааааа!

К сло­ву ска­зать, до это­го момен­та отец ее не бил. Но тут и дей­стви­тель­но – при­под­нял ногу и хоро­шень­ко пнул куда-то в живот или в грудь, мать кряк­ну­ла на вдо­хе и замол­ча­ла, замер­ла в дикой позе на полу с белы­ми эти­ми сво­и­ми ногами.

Отец гад­ли­во выбро­сил ее руки, раз­вер­нул­ся и вышел вон, его шаги на лест­ни­це зву­ча­ли бод­ро, зву­ча­ли осво­бож­де­ни­ем, бара­бан­ным хоро­шо про­ду­ман­ным рит­мом. Мате­ри тоже послы­ша­лось в этих зву­ках нечто риту­аль­ное, она при­под­ня­лась на коле­нях и быст­ро пополз­ла по направ­ле­нию к выхо­ду, бор­мо­та­ла что-то, я обо­гна­ла ее и закры­ла дверь, повер­ну­ла клю­чом. Она рас­пла­ста­лась по полу, про­буя полз­ти уже на живо­те, халат надул­ся на спине воз­душ­ным пузы­рем, пра­вая нога бес­пре­рыв­но дер­га­лась, а левая тор­ча­ла пря­мая, палкой.

Сни­зу посмот­ре­ла на меня мали­но­вы­ми от яро­сти гла­за­ми и пролаяла:

- Слы­ша­ла? Слы­ша­ла? Забил гвоз­дей в крыш­ку гроба!

Как была, из упо­ра лежа при­ня­лась рас­швы­ри­вать обувь в перед­ней, я отско­чи­ла и спря­та­лась за углом, все это сна­ча­ла напо­ми­на­ло Экзор­ци­ста в пере­ло­же­нии для завод­ской худо­же­ствен­ной само­де­я­тель­но­сти, но пред­став­ле­ние с каж­дой мину­той ста­но­ви­лось все более талантливым.

Я про­шла на кух­ню, заку­ри­ла, вклю­чи­ла чай­ник, а что еще делать? Мать немно­го пере­смот­ре­ла план меро­при­я­тий и теперь нераз­бор­чи­во мате­ри­лась под вешал­кой, раз­ди­рая в кло­чья зуба­ми отцов шей­ный платок.

Не могу ска­зать, что­бы я пря­мо испу­га­лась, но боль­ше все­го мне хоте­лось закрыть гла­за и обна­ру­жить мать око­ло мой­ки с губ­кой и сред­ством для уни­что­же­ния жира, и что­бы сце­ны в кори­до­ре нико­гда не про­ис­хо­ди­ло. Я закры­ла гла­за, в кар­мане зазво­нил теле­фон. «Артем — Москва», опре­де­ли­лось на дис­плее. Вот как я его запи­са­ла, Артем-Москва. Зату­ши­ла сига­ре­ту о под­окон­ник, плевать.

- Алло, — ска­за­ла, — алло, при­вет, при­вет, это ведь с тобой мы недав­но зака­за­ли пиц­цу, а нам при­нес­ли с обку­сан­ным краем?

С ним, с ним. При­е­дет, при­е­дет. Не пом­ню, когда я так радо­ва­лась гря­ду­щей встре­че с муж­чи­ной, кля­нусь – не пом­ню. Вспом­нить, вспом­нить, этот Артем – он вро­де мажо­ри­стый такой, толь­ко молчаливый.

А Илю­шень­ка про­клял меня, это выгля­де­ло так: ухо­дил, вски­ды­вая руку вверх и ругал­ся страш­но, сука-сука, как закли­ни­ло, сука-сука. Я ниче­го не отве­ча­ла ему.

Поспеш­но заку­ри­ла. Илю­шень­ка, сука-блядь-сука. Посмот­ре­ла на часы, эти часы висят на этой стене лет сто, цифер­блат в фор­ме чай­ни­ка. В тем­но­те не раз­гля­де­ла, сколь­ко вре­ме­ни. Ну и ладно.

Мать неожи­дан­но появи­лась из при­хо­жей. Страш­ная, губы рас­плю­щи­лись по щекам, лоб исца­ра­пан, кула­ки раз­би­ты, ноги дро­жат. Вста­ла, чуть нагнув­шись впе­ред, халат при этом остал­ся в преж­нем поло­же­нии, слов­но выко­ван­ный из ста­ли и спла­вов. Про­тя­ну­ла руку, щелк­ну­ла выклю­ча­те­лем, слиш­ком яркий свет осве­тил ее спу­тан­ные воло­сы и щеки, рас­чер­чен­ные фио­ле­то­вы­ми сосу­да­ми, как кар­та неиз­вест­ной реки с при­то­ка­ми и раз­ветв­лен­ной дель­той. Она при­жа­ла одну руку к живо­ту, а кистью вто­рой кру­ти­ла в воз­ду­хе. Дири­жи­ро­ва­ла. Я улыб­ну­лась в ужасе.

- Доч­ка, — ска­за­ла она тон­ко, — доч­ка. Иди к отцу. Дого­ни его. Про­си, чтоб вер­нул­ся. Проси.

И вот тут-то я поняла.