Круговая порука

- Ты меня совсем не любишь, — гово­рит мама Орло­ва папе Орло­ва, энер­гич­но взби­вая неж­ную мыль­ную пену в крас­ном тази­ке — если бы ты меня любил, то поз­во­лял бы пере­кла­ды­вать на комо­де твои часы, теле­фон и запис­ную книж­ку, а не кри­чал, что невоз­мож­но ниче­го най­ти в этом доме, суки, а что тут искать, вот твои часы, вот твой теле­фон, вот запис­ная книж­ка, я их толь­ко сто­поч­кой сло­жи­ла, и это конеч­но, не повод хле­стать меня по щекам тряп­кой, — гово­рит мама Орло­ва, огор­чен­но рас­смат­ри­вая загип­со­ван­ную пра­вую кисть: пере­ло­мо­вы­вих, ска­за­ли в трав­мо­пунк­те, и нелов­ко пыта­ет­ся про­стир­нуть в неж­ной мыль­ной пене что-то белое, — и ты делал бы хоть что-нибудь роди­тель­ское с ребен­ком Орло­вым, водил бы его в кино, цир­ки, зоопарки…
— Ты совсем офи­ге­ла, — кру­тит у вис­ка изящ­ным паль­цем с поли­ро­ван­ным ног­тем папа Орло­ва, — какой к чер­тям зоо­парк, пар­ню 16 лет.

- Ты совсем меня не любишь, — гово­рит Дюй­мо­воч­ка Эль­фий­ско­му Прин­цу, обра­ба­ты­вая гру­бой пем­зой натру­жен­ные от взле­тов и поса­док пят­ки, — если б ты меня любил, ты кор­мил бы меня изо рта в рот пыль­цой, не изоб­ра­жай, пожа­луй­ста, рвот­ных спаз­мов, ты што­пал бы мои кры­лья лун­ным све­том, посвя­щал соне­ты и уби­рал мое изго­ло­вье лепест­ка­ми роз или иных мно­го­лет­них рас­те­ний… Ты цело­вал бы мне паль­цы и поста­вил на мое имя в теле­фоне ринг­тон «стил лавин йуууу»…
— О чем ты, я не пой­му, о чем? — рас­се­ян­но отве­ча­ет Эль­фий­ский Принц, вку­шая из сомкну­тых лодоч­кой ладо­шек мако­вую росин­ку, она уже побы­ва­ла у него во рту, побу­дет и ещё, и он не любит, когда его отвлекают.

- Ты меня совсем не любишь, — гово­рит «Имя Розы» писа­те­лю Умбер­то Эко, печаль­но роняя бумаж­ные кру­жев­ные листы, — вот если бы ты меня любил, то не напи­сал после меня «Маят­ник Фуко», и про­чую ерун­ду, с кото­рой меня посто­ян­но срав­ни­ва­ют, срав­ни­ва­ют! Это невы­но­си­мо уже, я в глу­бо­чай­шей депрес­сии, утром не могу заста­вить себя проснуть­ся, начать новый день, кому, спра­ши­ва­ет­ся, он нужен, стра­ни­цы мои не про­сы­ха­ют от слез, не нахо­жу себе места, тер­за­юсь, рас­па­да­юсь на состав­ля­ю­щие, рвусь, пыта­лась най­ти облег­че­ние в пыл­кой молит­ве, но никак, никак… нало­жи­ла бы на себя руки, но не могу себе это­го поз­во­лить, как шедевр и жем­чу­жи­на миро­вой лите­ра­ту­ры… а потом, у меня же нет рук. Избавь меня, пожа­луй­ста, от этих муче­ний, отка­жись ото всех осталь­ных рома­нов, я долж­на быть един­ствен­ной, меня не научи­ли по-другому…
— Девоч­ка моя, — усме­ха­ет­ся в эле­гант­ную боро­ду уче­ный с лицом кино­не­го­дяя, — девоч­ка моя, ника­ких более рома­нов, ты же зна­ешь — в сво­бод­ное вре­мя я играю в гольф…

- Ты меня совсем не любишь, — гово­рит бабуш­ка Орло­ва папе Орло­ва, горест­но зало­мив выщи­пан­ные в деше­вой парик­ма­хер­ской и нари­со­ван­ные чер­ным по голо­му бро­ви, — если бы ты меня любил, ты раз­го­ва­ри­вал бы со мной, пони­ма­ешь, ведь мне же надо с кем-то раз­го­ва­ри­вать, я не могу так, не могу, твой отец меня поки­нул — и дав­но, подру­ги и сосед­ки — они мерт­вые в этом плане, поверь, а у един­ствен­но­го сына нахо­дит­ся вре­мя раз в год по обе­ща­нию, я от безыс­ход­но­сти и тос­ки заго­во­ри­ла с соб­ствен­ны­ми лок­тя­ми, коле­ня­ми и паль­ца­ми, люб­лю, где есть суста­вы, есть в них что-то насто­я­щее, отлич­ной собе­сед­ни­цей ока­за­лась пра­вая ступ­ня, там ещё неболь­шой шрам, пять стеж­ков — вон­зил­ся упав­ший с кухон­но­го сто­ла нож, заши­ва­ли в восемь­де­сят седь­мом, такой ещё сим­па­тич­ный моло­дой хирург, пытал­ся за мной роб­ко уха­жи­вать — бабуш­ка Орло­ва немно­го отвле­ка­ет­ся на при­ят­ные вос­по­ми­на­ния, — и зна­ешь? как нач­ну выкла­ды­вать шра­му все нако­пив­ше­е­ся — пла­чу, и пла­чу, и плачу…
— Мама, — взды­ха­ет папа Орло­ва, подрав­ни­вая сапер­ной лопат­кой бров­ку цвет­ни­ка, — мама, ты умер­ла пять лет назад.

- Моя люби­мая меня совсем не любит, — гово­рю я ясе­ню, стыд­ли­во пря­ча натру­жен­ные ладо­ни в его вет­вях, — если бы она меня люби­ла, она бы не исчез­ла неиз­вест­но куда, застав­ляя меня, как послед­не­го при­дур­ка, узна­вать о ее место­пре­бы­ва­нии у неком­пе­тент­ных источ­ни­ков… в том чис­ле у меся­ца, пред­став­ля­ешь, я ведь спра­ши­вал у меся­ца… до сих пор нелов­ко… Она бы буди­ла меня по утрам при­кос­но­ве­ни­ем глад­кой щеки и радост­ных губ, маха­ла рукой, про­во­жая на рабо­ту, пом­ни­ла, что в чай мне не надо саха­ра, в кофе — одну, и что я люб­лю зеле­ные ябло­ки грен­ни смит, фильм «Досту­чать­ся до небес», и что­бы было теп­ло. И она бы нико­гда, нико­гда не оста­ви­ла меня тут одно­го, пото­му что я даже сплю при вклю­чен­ном све­те, ими­ти­руя при­сут­ствие кого-либо, да что там… Ими­ти­руя ее присутствие.
— Слу­шай, ну это, конеч­но, фиг­ня пол­ная — сочув­ству­ет ясень, жалуя мне в горсть бес­смыс­лен­ных сере­жек — ты бы заму­тил с кем-то ещё, что ли…

- Ты меня совсем не любишь, — гово­рит пра­вая рука левой, — смот­ри, как ты ужас­но настриг­ла мои ног­ти, я что, по-тво­е­му, долж­на так ходить? как Дунь­ка с мыль­но­го заво­да? а вот ещё что хоте­ла ска­зать, вче­ра, во вре­мя сове­ща­ния у гене­раль­но­го ты впи­яви­лась в меня как… как… как я не под­бе­ру даже сло­во, как кто, вот синяк , меж­ду про­чим, во все запястье… а ведь мог­ла бы, дура, поду­мать, что, дура, будешь делать (дура), без меня, ты ведь двух ниток свя­зать не можешь, ширин­ку с тру­дом рас­сте­ги­ва­ешь, сиро­тин­ка. Все толь­ко соблаз­ня­ешь меня сво­ей дет­ской болез­нью левиз­ны в ком­му­низ­ме, все толь­ко с пути истин­но­го сби­ва­ешь, так ведь мне и пару тво­их люби­мых паль­цев отру­бить недол­го, ножич­ков у нас на всех хватит.
— Бед­ная ты моя, бед­ня­жеч­ка, — лице­мер­но сюсю­ка­ет левая, — вся в тру­дах… пра­вед­ных… Пой­дем, я тебе сде­лаю мас­са­жик су-джо­ков­ский, в про­шлый раз тебе понра­ви­лось… Спе­ци­аль­ные точеч­ки, ага?

- Ты меня совсем не любишь, — гово­рит ребе­нок Орлов сво­ей одно­класс­ни­це Натан­зон, чуть зады­ха­ясь и тис­кая ее за левую, вытар­чи­ва­ю­щую из-под разо­рен­ной одеж­ды, грудь. Корич­не­ва­тый круп­ный сосок дав­но тре­бу­ет, что­бы его хва­та­ли и рва­ли губа­ми. Чуть про­све­чи­ва­ют через молоч­но-белую кожу фио­ле­то­вые кро­ве­нос­ные сосу­ды, оче­вид­но, исправ­но снаб­жа­ю­щие тка­ни кис­ло­ро­дом. Ребе­нок Орлов не уве­рен. Пра­вая грудь нена­деж­но скры­та сло­я­ми фор­мен­ной гима­зи­че­ской жилет­ки, голу­бой блуз­ки и чашеч­ки чер­но­го лиф­чи­ка пол­но­цен­но­го вто­ро­го раз­ме­ра. — Если б ты меня люби­ла, ты бра­ла бы в рот, и дав­но дала бы … у нас все пар­ни уже… Давай, а? Сей­час… Кля­нусь, как толь­ко ска­жешь, сра­зу оста­но­вим­ся, — врет ребе­нок Орлов сво­ей одно­класс­ни­це Натан­зон, нерв­но дер­гая мол­нию на джинсах.
— Нет, с этим мы, пожа­луй, повре­ме­ним, — лени­во тянет невоз­му­ти­мая Натан­зон, чуть ото­дви­га­ет­ся и снис­хо­ди­тель­но помо­га­ет осво­бож­де­нию вос­став­ше­го чле­на ребен­ка Орло­ва, — а рукой я могу…давай сюда… дет­ский сад…

- Ты меня совсем не любишь, — гово­рит мама Орло­ва в нику­да, соору­жая здо­ро­вой пока левой рукой при­чуд­ли­вую пира­мид­ку из запис­ной книж­ки, теле­фо­на и часов.

Худож­ник: Choi Xooang