Узор Пенроуза. Глава 14

Эсто­ния, озе­ро Пюхаярве.

- У нас мало посто­яль­цев осе­нью, — ска­за­ла Мари-Лийз, в пла­тье из фла­не­ли она была еще боль­ше похо­жа на ска­зоч­ную геро­и­ню, может быть, даже на Мум­ми-маму, хотя нет, для Мум­ми-мамы ей не хва­та­ет радост­ной готов­но­сти к неожи­дан­но­стям. Все-таки бабуш­ка Крас­ной шапоч­ки, та самая, из-за кото­рой и завя­за­лась исто­рия с вол­ка­ми и охот­ни­ка­ми, в неко­то­рых вари­ан­тах они – дро­во­се­ки. Мари-Лийз дер­жа­ла в руках про­во­лоч­ную сет­ку, там вяло дви­га­ли хво­ста­ми две круп­ные рыбы. Вид у них был снулый.

Мари-Лийз захлоп­ну­ла дверь, при­дер­жи­вая кор­зи­ну лок­тем, повер­ну­ла замок. В длин­ном сухом ухе ост­ро и крат­ко сверк­нул брил­ли­ант. Я поше­ве­ли­ла паль­ца­ми ног, они совер­шен­но око­че­не­ли. Воло­сы холод­ны­ми пря­дя­ми лип­ли к щекам, убра­ла их за уши, по шее ска­ти­лась ледя­ная кап­ля, я пере­дер­ну­ла пле­ча­ми. Было безу­ми­ем отправ­лять­ся сюда в такую пого­ду, навер­ное, но мы поеха­ли, про­би­ра­лись мок­ры­ми доро­га­ми меж опу­стев­ших полей, мрач­ных сосен, теперь сто­им, отря­хи­вая с одежд холод­ную воду, сну­лые, как рыбы в про­во­лоч­ной сетке.

В доме, судя по все­му, не намно­го теп­лее, чем на ули­це, Мари-Лийз в кре­стьян­ских дере­вян­ных баш­ма­ках и шер­стя­ных тол­стых нос­ках, пор­тье не вид­но, а Лина появ­ля­ет­ся из тем­но­ты в жилет­ке, под­би­той мехом.

- Proua Оль­га, — Лина сде­ла­ла малень­кий кник­сен, — мы нико­го не жда­ли сего­дня. Боюсь, на кухне не оста­лось еды… Холод­ный кар­то­фель забрал с собой Роберт, у него сего­дня по пла­ну – тре­ни­ро­воч­ный выезд с ночевкой.

- Лина, твоя голо­ва не хочет думать, — холод­но воз­ра­зи­ла Мари-Лийз, — ты видишь, рыба­ки при­нес­ли мне форе­ли. Иди, зажарь ее, и побыст­рее. Раз­ве­ди огонь в глав­ном камине.

Лина ушла, ее коса рас­ка­чи­ва­лась жел­тым маят­ни­ком по спине. Мари-Лийз повернулась:

- Дам вам клю­чи. Наде­юсь, вы не слиш­ком про­мок­ли, не испор­ти­ли свое пре­лест­ное паль­то? Ужин будет через час. Про­шу ваши доку­мен­ты, господа…

Уша­ков про­тя­нул пас­порт, на весе­лень­кой оран­же­вой облож­ке пере­пле­лись шея­ми выпук­лые жира­фы, «пода­ри­ла дочь», объ­яс­нил он, заме­тив мой удив­лен­ный взгляд.

- Какая из, — засме­я­лась я чуть визг­ли­во, — стар­шая, младшая?

- Стар­шая, — Уша­ков погла­дил меня по голо­ве, соби­рая ладо­ня­ми дож­де­вую вла­гу, ладо­ни отрях­нул, — поздра­ви­ла с про­фес­си­о­наль­ным праздником.

Не ста­ла выяс­нять, какой день стар­шая доч­ка Уша­ко­ва счи­та­ет для сво­е­го отца про­фес­си­о­наль­ным празд­ни­ком, это потре­бо­ва­ло бы допол­ни­тель­ных уси­лий, а я, во-пер­вых, ста­ра­лась согреть­ся, а во-вто­рых – не раз­ры­дать­ся. Решать эти зада­чи вме­сте ока­за­лось доволь­но затруднительно.

Над стой­кой пор­тье не было запис­ки «Авто­ма­ты!!!», не было фото­гра­фии малень­кой девоч­ки с пря­мы­ми смеш­ны­ми воло­са­ми, забран­ны­ми в «хво­сти­ки», зато была фото­гра­фия дру­гой девоч­ки – смуг­лой брю­нет­ки лет пяти, куд­ря­вой и с каприз­но при­от­кры­тым тем­ным ртом. Она не выпус­ка­ла из рук мяг­кую игруш­ку, плю­ше­во­го зай­ца прон­зи­тель­но голу­бо­го цве­та, в Пите­ре мно­гие кабин­ки плат­ных туа­ле­тов име­ют такой отте­нок. Текст под порт­ре­том был напе­ча­тан лати­ни­цей, два­жды: по-эстон­ски и по-немец­ки. Выис­ки­вая зна­ко­мые немец­кие сло­ва, я задержалась.

- Послу­шай­те,– обра­ти­лась я к Мари-Лийз, — какие, одна­ко, стран­ные, стран­ные вещи тут про­ис­хо­дят у вас. За три меся­ца обна­ру­жи­ва­ет­ся вто­рая ничья девоч­ка? И опять у Härra Хаммельбрюкер?

- Härra Хам­мель­брю­кер! – ожи­ви­лась вдруг Мари-Лийз, вски­ну­ла при­бран­ную голо­ву с седым гоф­ри­ро­ван­ным пуч­ком волос, — он спра­ши­вал о вас. Наво­дил справ­ки. Такой любо­пыт­ный! Он все­гда инте­ре­со­вал­ся рус­ски­ми жен­щи­на­ми… Прав­да, сей­час ему делать это не поз­во­ля­ет вре­мя. Вер­нее, отсут­ствие вре­ме­ни. Фер­ма, боль­шое хозяй­ство… Вче­ра при­нес­ла поро­сят одна из его сви­но­ма­ток, Сюзан­на. Она – пре­крас­ная про­из­во­ди­тель­ни­ца, съе­ла все­го одно­го детеныша.

- Зачем Härra Хам­мель­брю­ке­ру инте­ре­со­вать­ся рус­ски­ми жен­щи­на­ми, — Уша­ков рас­сме­ял­ся, буд­то бы это на самом деле было хоть немно­го смеш­но. – Ему поло­же­но сто­ро­жить поро­сят от поеда­ния свиноматками…

- При­чем здесь Хам­мель­брю­кер, — я нетер­пе­ли­во при­топ­ну­ла, — и его сви­но­мат­ка?! Вы что, не заме­ча­е­те неве­ро­ят­но­сти про­ис­хо­дя­ще­го? Два ребен­ка берут­ся неиз­вест­но отку­да в эстон­ской глу­ши, и нико­го это не удив­ля­ет особенно?

На мгно­ве­ние погас­ли все лам­пы, заго­ре­лись сно­ва, но нехо­тя, слов­но из-под палки.

- Буду­щим летом, — пове­ла голо­вой Мари-Лийз, — мы уста­но­вим авто­ном­ную элек­тро­стан­цию, уже под­пи­сан про­ект и все под­го­тов­ле­но для выпол­не­ния работ.

- Сол­неч­ные бата­реи? – свет­ски осве­до­мил­ся Уша­ков, — ветряки?

- В том чис­ле, — неопре­де­лен­но согла­си­лась Мари-Лийз.

Я посту­ча­ла по дет­ской фото­гра­фии ног­тем, при­вле­кая вни­ма­ние, и повторила:

- Так что это за девочки?

Уша­ков вздох­нул. Его воло­сы цве­та пеп­ла воин­ствен­но встопорщились.

- Вам нуж­но непре­мен­но отдох­нуть перед ужи­ном, — под­черк­ну­то неза­ви­си­мо про­из­нес­ла Мари-Лийз, может быть, оби­де­лась за «эстон­скую глушь».

Она про­тя­ну­ла Уша­ко­ву клю­чи, он зажал их в кула­ке, бол­тал­ся бре­лок сер­деч­ком из янта­ря, навер­ное. Из чего же еще, мест­ные народ­ные промыслы.

Мы ухо­ди­ли, я обо­ра­чи­ва­лась, натал­ки­ва­ясь на взгляд чер­ных девоч­ки­ных глаз, застыв­ший взгляд, точ­но в сере­ди­ну мое­го лба.

Номер ока­зал­ся не тот, что мы зани­ма­ли посто­ян­но, дру­гой. Почти пустая боль­шая ком­на­та, лишь квад­рат­ная кро­вать и непо­мер­но высо­кий стол с пусты­ми ста­ка­на­ми и емким кув­ши­ном. Зато был разо­жжен камин, теп­ло види­мы­ми беле­сы­ми вол­на­ми рас­про­стра­ня­лось от чугун­ной рас­ка­лен­ной решетки.

- Кажет­ся, это вооб­ще не стол. А какое-то осно­ва­ние для смерт­но­го одра, – пред­по­ло­жи­ла я.

- Мне нра­вит­ся твой настрой, – ска­зал Уша­ков, сни­мая курт­ку, — такой опти­ми­стич­ный. Задорный.

Он улыб­нул­ся. Курт­ка его ото­ро­че­на серым мехом, жест­ким на вид. Серым волком?

- У меня будет ребе­нок, — ска­за­ла я то, что соби­ра­лась сказать.

Тест на бере­мен­ность сде­лать очень лег­ко. Мож­но даже не утруж­дать себя и не про­из­но­сить эти сло­ва в лицо про­ви­зо­ру, юной девуш­ке с бле­стя­щим про­бо­ром в каш­та­но­вых воло­сах. Мож­но сло­жить упа­ков­ку в свою кор­зи­ну, завер­шая пла­но­вый поход в супер­мар­кет, и удоб­но рас­по­ло­жить­ся в ван­ной, поиг­ры­вая бан­кой с широ­ким гор­лом и ста­ка­ном чая. Ну, мало ли, может быть, вы пье­те чай, очень вкус­ный, с саха­ром и лимо­ном, и не хоти­те рас­ста­вать­ся с чаш­кой. Гло­ток-дру­гой чая нико­гда не помешает.

- В каком смыс­ле, — ска­зал Уша­ков, все еще улы­ба­ясь неболь­шой улыб­кой, — ребенок?

- В пря­мом, — ска­за­ла я, уса­жи­ва­ясь на кро­вать, — я сде­ла­ла тест на бере­мен­ность. И он поло­жи­тель­ный. Тест на бере­мен­ность сде­лать очень легко.

В бан­ку с широ­ким гор­лом сле­ду­ет собрать мочу, не обра­щай­те вни­ма­ния на ука­за­ния типа «утрен­нюю пор­цию» и так далее, вашу бере­мен­ность тест почу­ет. Кон­троль­ная полос­ка рас­по­ло­же­на даль­ше той, что вы пла­ни­ру­е­те уви­деть (или наобо­рот). В любом слу­чае, она начи­на­ет про­яв­лять­ся пер­вой, если бере­мен­ность при­сут­ству­ет. Тут мож­но посту­пать по-раз­но­му. Мож­но пой­ти и выпить два­дцать грам­мов конья­ку. Коньяк хорош в соче­та­нии с креп­ким чаем.

Уша­ков тоже захо­тел выпить конья­ка. Он достал из чемо­да­на бутыл­ку с при­тер­той проб­кой, плес­нул в ста­кан, сто­я­щий на высо­ком сто­ле. Выпил быст­ро, и задал неиз­беж­ный вопрос, я пони­ма­ла, что не обой­тись. Обманула:

- Ребе­нок от мужа.

И под­твер­ди­ла лиш­ний раз:

- Разу­ме­ет­ся, уве­ре­на. Жен­щи­ны такие вещи зна­ют точно.

И доба­ви­ла уже совер­шен­но неудобоваримое:

- Зов крови.

Зов кро­ви, что это при­шло мне в голо­ву, отку­да эти сло­ва, какой зов кро­ви гонит крас­ных шапо­чек через дре­му­чие кусты и дру­же­ски настро­ен­ных зай­цев с колоб­ка­ми пря­мо на клы­ки волкам?

Зна­ла, что ска­жи я прав­ду, наша встре­ча с Уша­ко­вым была бы послед­ней, и боя­лась это­го боль­ше все­го на све­те, боль­ше, чем ядер­ной угро­зы в сред­ней шко­лы и боль­ше, чем обна­ру­жить в гру­ди твер­дую опу­холь с раз­ди­ра­ю­щим назва­ни­ем кар­ци­но­ма; сто­ит мне пред­ста­вить свою жизнь без Уша­ко­ва, как это неиз­мен­но ока­зы­ва­ет­ся совер­шен­но пустое, замкну­тое белы­ми сте­на­ми, про­стран­ство. Я стою в пред­по­ла­га­е­мом цен­тре, не пом­ню себя, под­тас­ки­ва­юсь к стене и пыта­юсь караб­кать­ся, обди­рая паль­цы и заго­няя под ног­ти пла­сты шту­ка­тур­ки. Но мне не уда­ет­ся под­тя­нуть свое тело, и через вре­мя бро­саю попыт­ки, сижу, вокруг тихо, воз­дух не дви­га­ет­ся, и вне­зап­но перед лицом обра­зо­вы­ва­ет­ся из это­го сгу­щен­но­го воз­ду­ха плот­ная подуш­ка, она обо­ра­чи­ва­ет мое лицо ватой, заби­ва­ет рот и нос, сил и жела­ния сопро­тив­лять­ся нет, есть толь­ко страх, и он рас­тет, под­пи­ра­ет изнут­ри вату.

Волк вели­ко­душ­но про­гло­тил Крас­ную Шапоч­ку, не при­ду­шив пред­ва­ри­тель­но лос­кут­ным оде­я­лом, под кото­рым дожи­да­лась пирож­ков и гор­шоч­ка мас­ла ее бабушка.

- Ты меня ого­ро­ши­ла, — ска­зал Уша­ков, с его лица исчез­ли крас­ки, про­сту­пи­ли тени, — то есть, это как бы наша послед­няя встре­ча? Ты так наста­и­ва­ла, что­бы мы имен­но сего­дня поеха­ли, что­бы что?

- Ну, — я лег­ла на спи­ну, зало­жи­ла руки за голо­ву, к раз­го­во­ру гото­ва, — нам совер­шен­но не обя­за­тель­но рас­ста­вать­ся. Мы ведь как хотим? Мы хотим, что­бы нико­му не сде­лать боль­но. В том чис­ле и друг дру­гу. Пусть все идет по-преж­не­му. С неболь­шим пере­ры­вом. В несколь­ко месяцев.

- Боже мой, Оля, что ты гово­ришь, — Уша­ков взвол­но­вал­ся, — это слиш­ком… слиш­ком уже!

Зало­жи­ла, зна­чит, руки за голо­ву, теперь хоро­шо закрыть гла­за и поста­рать­ся не вслу­ши­вать­ся в его голос, я знаю, что он про­из­не­сет. «Нина не про­стит пре­да­тель­ства», «девоч­ки», «когда мы рас­ста­лись навсе­гда в декаб­ре про­шло­го года, не мог рабо­тать», «я ведь рабо­таю голо­вой, и она отка­зы­ва­лась сооб­ра­жать», «ты пом­нишь?», «висел огром­ный про­ект, серьез­ный заказ­чик, дого­вор вклю­чал штраф­ные санк­ции и даже при­ез­жа­ли бан­ди­ты», «я счи­тал, что всех бан­ди­тов пере­би­ли на стрел­ках девя­но­стых, но», «они зашли в каби­нет, а я сидел и меди­ти­ро­вал на пустой файл», «они зашли и ска­за­ли: неде­ля, и один раз­бил рези­но­вой дубин­кой мой ноут­бук», «ты помнишь?».

Гла­зам под каму­фля­жем век хоро­шо, и не обя­за­тель­но отве­чать, ну что это за вопрос, ты пом­нишь. Разу­ме­ет­ся, я пом­ню, рас­ста­лись навсе­гда в декаб­ре про­шло­го года, все тор­го­вые цен­тры зеле­не­ли елка­ми и пере­зва­ни­ва­лись золо­ты­ми коло­коль­ца­ми, jingle bells, jingle bells, jingle all the way, а я поста­но­ви­ла покон­чить с собой. При­чем сде­лать это было нуж­но неза­мет­но, замас­ки­ро­вав­ши под несчаст­ный слу­чай. Раз­мыш­ля­ла об этом каж­дую мину­ту, тогда впер­вые при­шли белые сны с ватой сна­ру­жи и ватой изнут­ри, я рас­смат­ри­ва­ла соб­ствен­ную смерть как луч­ший выход, оста­ва­лось толь­ко избрать вариант.

Как раз в то вре­мя у нас в отде­ле оформ­ля­ла раз­ре­ше­ние на вре­мен­ное про­жи­ва­ние пожи­лая таджич­ка, закон­ных осно­ва­ний у нее не было, и она наде­я­лась на кво­ту. Ситу­а­ция ослож­ня­лась отсут­стви­ем у пожи­лой таджич­ки сви­де­тель­ства о рож­де­нии, по-рус­ски она гово­ри­ла совсем пло­хо и часто начи­на­ла пла­кать, роняя мел­кие сле­зы на корич­не­вые сухие руки.

Как пра­ви­ло, я не запо­ми­наю лица людей, я и не смот­рю на них, ковы­ря­юсь в доку­мен­тах, бума­ги – моя про­фес­сия, печа­ти и штам­пы, те самые дере­вья, за кото­ры­ми не вид­но леса, род­но­го для Крас­ной шапоч­ки. Но жен­щи­ну эту сра­зу выде­ли­ла, абсо­лют­но не подо­зре­вая еще, к чему при­ве­дет бли­жай­шее знакомство.

Ино­гда ее сопро­вож­да­ли смуг­лые доче­ри, неот­ли­чи­мые друг от дру­га в цве­та­стых пла­тьях, от их длин­ных спле­тен­ных волос силь­но пах­ло кис­лым моло­ком; обе ожи­да­ли вида на житель­ство, все было очень запу­тан­но, их гро­зи­ла изгнать жен­щи­на, сда­ю­щая жилье и ока­зав­шая услу­гу насчет вре­мен­ной реги­стра­ции, воз­ник какой-то кон­фликт, вот пожи­лая таджич­ка и пла­ка­ла, пла­ка­ла. Она пла­ка­ла и гово­ри­ла по-таджик­ски, а одна из доче­рей пере­во­ди­ла без­участ­но, буд­то бы ее это не каса­лось: «При­е­ха­ли лечить­ся, про­да­ли дом, болел брат, лечи­ли бра­та, умер брат, акаи Нодир», к мате­ри она обра­ща­лась «очаи Нодир» – мать Ноди­ра. Как я поня­ла, рабо­та­ла из всех тро­их толь­ко ста­ру­ха, где-то уби­ра­лась, а моло­дые не уби­ра­лись нигде и вое­ва­ли с квар­тир­ной хозяйкой.

Ашур­гул и Раджа­б­гул, вот так их зва­ли, смуг­лых сестер, страш­но еще моло­дых по пас­порт­ным дан­ным, но страш­но уже изну­рен­ных, Ашур­гул и Раджа­б­гул, учи­лись ли они в шко­ле, сда­ва­ли ли экза­ме­ны, пря­та­ли ли шпар­гал­ки в белый носок — Ашур­гул и Раджа­б­гул, потен­ци­аль­ный огонь чьих-то чре­сел. Кон­фликт с квар­тир­ной хозяй­кой раз­ре­шил­ся на удив­ле­ние лег­ко – она скончалась.

Она скон­ча­лась, и теперь с реги­стра­ци­ей у семьи жен­щин про­блем не ста­ло, очаи Нодир пре­кра­ти­ла плач и как-то суну­ла мне цве­ток в гли­ня­ном горш­ке – скром­ный пода­рок, она выучи­ла такие сло­ва, скром­ный пода­рок. Квар­тир­ная хозяй­ка же стра­да­ла, ока­зы­ва­ет­ся, мно­ги­ми сер­деч­ны­ми хво­ря­ми и сопут­ству­ю­щей гипер­то­ни­ей, вслед­ствие чего одна­жды пре­вы­си­ла дози­ров­ку тако­го-то пре­па­ра­та в соче­та­нии с таким-то, ска­за­ли луно­ли­кие Ашур­гул и Раджа­б­гул, вот и умер­ла. Девуш­ки ожив­лен­но воз­но­си­ли вверх тем­ные руки: совсем не мучи­лась, хоро­шая смерть, засну­ла и не просну­лась, Аллах поза­бо­тит­ся о ней теперь. Было не совсем ясно, с чего бы это Алла­ху забо­тить­ся о пра­во­слав­ной хри­сти­ан­ке, но уточ­нять я не стала.

Было не до этого.

Реше­ние при­шло в голо­ву само собой – толь­ко тре­бо­ва­лись под­го­то­ви­тель­ные рабо­ты, вклю­чая ими­та­цию при­сту­па сте­но­кар­дии и лави­но­об­раз­ную гипер­то­нию – нер­вы, нер­вы, сплош­ные нер­вы, и все болез­ни от них, кро­ме страш­но ска­зать, чего.

Борь­ка осо­бо­го вни­ма­ния на мои под­черк­ну­тые болез­ни не обра­щал, повто­рял толь­ко, что у моло­дых жен­щин серд­це не болит нико­гда, а толь­ко меж­ре­бер­ная нев­рал­гия слу­ча­ет­ся, я не спо­ри­ла, но дома утвер­жда­лись на вид­ных местах таб­лет­ки, кап­ли, тра­вя­ные чаи и попу­ляр­ные бро­шю­ры из серии «Трид­цать мифов об ате­ро­скле­ро­зе». Так мы встре­ти­ли новый год, при­чем допол­ни­тель­ная уда­ча виде­лась мне в сле­ду­ю­щем: пол­но­стью погло­щен­ная пре­тво­ре­ни­ем пла­на в жизнь, я мень­ше дума­ла об Уша­ко­ве, и даже вполне лег­ко встре­ти­ла их супру­же­скую чету в теат­ре – боль­шая орга­ни­за­ция-парт­нер раз­да­ла при­гла­ше­ния на ново­год­ние кон­цер­ты, Борь­ка полу­чил, и Уша­ков тоже получил.

И вот уже закан­чи­вал­ся пол­но­празд­нич­ный январь, и власт­но зани­мал свое место корот­кий фев­раль, месяц длин­ных, скуч­ных ночей, пол­ный той самой тем­ной из тем­ных тьмы, что быва­ет как раз перед рас­све­том, по край­ней мере, так гово­рит­ся. Тре­тье чис­ло я встре­ти­ла в ноль часов ноль минут на ярко осве­щен­ной кухне, в мах­ро­вом хала­те поверх пижам­ной курт­ки, шта­на­ми я обыч­но пре­не­бре­га­ла и не хоте­ла давать пово­дов для поис­ка каких-либо необыч­ных дета­лей потом. Ста­кан воды, таб­лет­ки во рту, я не гло­та­ла, мед­ли­ла. Спи­сок яко­бы поку­пок на зав­траш­ний день, для убе­ди­тель­но­сти. «Сти­раль­ный поро­шок, жид­кость для мытья посу­ды, опо­лас­ки­ва­тель для белья, рис, кон­сер­ви­ро­ван­ная рыба, пер­ло­вая кру­па». На пер­ло­вой кру­пе затор­мо­зи­ла, пер­ло­вая кру­па – это мой реве­ранс в сто­ро­ну хуто­ра Мари-Лийз, рис­ко­ван­ное раз­вле­че­ние раз­вед­чи­ка, ингре­ди­ент широ­ко извест­но­го блю­да эстон­ской кух­ни «муль­ги­ка­ап­сас», туше­ная капу­ста, сви­ни­на, пер­ло­вая кру­па. Таб­лет­ки тая­ли во рту, не давая вку­са ни горе­чи, ни чего-либо дру­го­го, и надо было уже гло­тать, но пер­ло­вая кру­па. «Кашу из нее назы­ва­ют коро­лев­ской, — ска­зал рядом Уша­ков, пока­чи­вал­ся в воз­ду­хе, бле­стел гла­за­ми, — Петр Пер­вый ее очень ува­жал. Ты не зна­ла? Пред­по­чи­тал всем осталь­ным. Тут глав­ное, замо­чить кру­пу в холод­ной воде на две­на­дцать часов. А потом – варить на водя­ной бане, систе­му водя­ной бани нетруд­но создать из двух кастрюль раз­но­го диа­мет­ра…» В дыры его зрач­ков свер­ка­ю­щи­ми мед­ны­ми гирь­ка­ми падал элек­три­че­ский чест­ный свет, погло­щал­ся. Он продолжал.

Я не дослу­ша­ла, быст­ро выплю­ну­ла таб­лет­ки на ладонь, вид они име­ли почти неиз­ме­нен­ный, сжав­ши кулак, побе­жа­ла и дол­го полос­ка­ла рот водой из-под кра­на, шла очень холод­ная, ломи­ло зубы. Щурясь на свет, недо­воль­ный вошел Борь­ка, хрип­ло ска­зал: «Оля, мы же дого­ва­ри­ва­лись, что если ты не спишь, то вклю­ча­ешь настоль­ную лам­пу, меня эта иллю­ми­на­ция будит, а про­сы­пать­ся в шесть тридцать».

И я шаг­ну­ла и дру­гой рукой выклю­чи­ла пото­лоч­ные све­тиль­ни­ки, а таб­лет­ки вне­зап­но и бур­но рас­то­пи­лись в стис­ну­той ладо­ни, отти­ра­ла ее потом губ­кой для мытья посу­ды, белый въев­ший­ся поро­шок. Борь­ка мгно­вен­но уснул, а я сиде­ла и обво­ди­ла мно­го­крат­но в спис­ке про­дук­тов пер­ло­вую кру­пу. За сле­ду­ю­щий месяц мы три­жды посе­ща­ли с Уша­ко­вым гости­ни­цу на хуто­ре, это яви­лось рекордом.

Очаи Нодир полу­чи­ла вре­мен­ное раз­ре­ше­ние на про­жи­ва­ние, а чуть поз­же – и офи­ци­аль­ное раз­ре­ше­ние на рабо­ту – ей ока­за­лось все­го пять­де­сят; смуг­лые же сест­ры Ашур­гул и Раджа­б­гул чуть не в один день офор­ми­ли брак с рос­сий­ски­ми граж­да­на­ми, виде­ла их доку­мен­ты. Гово­рят, на баш­кир­ских сва­дьбах жених куса­ет неве­сту за ухо, потом соб­ствен­но­руч­но про­ты­ка­ет ей моч­ку и про­де­ва­ет туда сте­бель тра­вы; кра­си­во и зага­доч­но, впро­чем, Ашур­гул и Раджа­б­гул вовсе не баш­кир­ские неве­сты. Да и вооб­ще – баш­ки­ры ведь по опре­де­ле­нию граж­дане Рос­сии, вот вам и разница.

Три­жды, полу­ча­ет­ся, в мар­те это­го года мы наве­ща­ли ста­рую доб­рую Мари-Лийз, а пла­ни­ро­ва­ли — четы­ре­жды, но Уша­ков сроч­но был коман­ди­ро­ван в Фин­лян­дию, выехал в люби­мом направ­ле­нии. И ника­ких уже барье­ров не суще­ство­ва­ло, ника­ко­го сты­да или осо­зна­ния соб­ствен­ной неправо­ты и ничто­же­ства – у меня они рух­ну­ли в ночь на тре­тье фев­ра­ля, когда таб­лет­ки нача­ли рас­тво­рять­ся во рту, закон­чи­ли – в ладо­ни; а у мое­го любов­ни­ка — сле­ду­ю­щим утром, око­ло поло­ви­ны девя­то­го. Я встре­ти­ла его у парад­но­го офис­но­го подъ­ез­да, ниче­го не ска­за­ла, хоть при­го­то­ви­ла несколь­ко фраз, но уви­де­ла те самые ноч­ные зрач­ки, жад­но гло­та­ю­щие теперь чах­лый фев­раль­ский рассвет.

Про­ве­ла рукой по шер­ша­во­му покры­ва­лу на кро­ва­ти. Инте­рес­но, под ним сно­ва постель­ное белье с узо­ром из спле­та­ю­щих­ся коло­сьев, надо проверить.

- Оля, — Уша­ков потро­гал меня за пле­чо, — Оля, вот ты замол­ча­ла опять. Я раз­го­ва­ри­ваю буд­то бы сам с собой. Или не знаю, с кем. Ты про­сто ухо­дишь в себя, закры­ва­ешь дверь, под­пи­ра­ешь ее комо­дом. Уме­ешь это, как никто.

- Как многие.

- Кто – многие?

- Про­сто мно­гие. Пом­нишь мою кузи­ну, мили­ци­о­не­ра? Вче­ра рас­ска­за­ла. Вызва­ли ее на изна­си­ло­ва­ние, обще­жи­тие меди­цин­ско­го инсти­ту­та. При­ез­жа­ет, в сдво­ен­ной какой-то ком­на­те куча наро­ду, все пья­ные, чуть не голые, рас­тер­зан­ные одеж­ды мота­ют­ся за пле­ча­ми, пустые бутыл­ки по гряз­но­му полу ката­ют­ся. С тру­дом обна­ру­жи­ли жерт­ву – деви­ца бле­ва­ла в пласт­мас­со­вую мис­ку для хра­не­ния сухих про­дук­тов. Обна­ру­жи­ли, спра­ши­ва­ют: ну, кто тебя наси­ло­вал? Она икну­ла и отве­ти­ла: многие.

- Оля.

- Да-да?

- Ты меня теперь будешь дер­жать в ежо­вых рукавицах?

- Не у меня ежо­вые рука­ви­цы, милый.

И мы спу­сти­лись уго­щать­ся форе­лью. Вечер был хорош, Мари-Лийз мно­го шути­ла насчет новой кухон­ной работ­ни­цы, спро­сив­шей даве­ча, есть ли в омле­те яйца, а Лина пере­ска­зы­ва­ла новый роман како­го-то наци­о­наль­но­го про­за­и­ка о поте­рян­ных под кро­ва­тью нос­ках, из кото­рых вылу­пи­лись кол­гот­ки и рас­полз­лись по дому.

Вне­зап­но Мари-Лийз пере­би­ла ее, бук­валь­но хлоп­нув по затыл­ку, и что-то взвол­но­ван­но спро­си­ла по-эстон­ски. Лина нахму­ри­лась и отве­ти­ла по-русски:

- А это уж пусть Роберт сам. Пусть сам. Хоть что-то сде­ла­ет для сво­е­го ребен­ка. Хоть твои день­ги перешлет!

С эти­ми сло­ва­ми она выта­щи­ла из кар­ма­на юбки акку­рат­но сло­жен­ные купю­ры и запол­нен­ный пла­теж­ный доку­мент – счет или кви­тан­цию. Мари-Лийз покрас­не­ла и цеп­кой рукой сгреб­ла бумаж­ки к себе, накрыв свер­ху плос­кой тарел­кой. Лине она вновь и вновь гово­ри­ла что-то по-эстон­ски, ее голос вле­тал в мое левое ухо, блуж­дал по изви­тым каким-то доро­гам, дре­без­жал на пово­ро­тах, то выстра­и­вал­ся в поезд из сем­на­дца­ти ваго­нов и гро­мы­хал по рель­сам, то раз­ле­тал­ся мел­ким щеб­нем с желез­но­до­рож­ной насыпи.

- Мы, навер­ное, пой­дем, — решил Уша­ков и под­нял­ся, — спо­кой­ной ночи.

- Покой­ной ночи, — Лина улы­ба­лась самой неж­ной улыб­кой. – Proua Оль­га, я при­го­то­ви­ла для вас линик.

Линик? Что бы это мог­ло быть. Я все забы­ла, все забыла.

- Голов­ной убор, эле­мент наци­о­наль­но­го костю­ма, — Лина вста­ла и акку­рат­но при­дви­ну­ла свой стул плот­но спин­кой к сто­лу, — по сути, поло­тен­це с выткан­ным узо­ром, повя­зы­ва­ет­ся на голо­ву, а кон­цы могут сви­сать до пят. Свер­ху линик укра­ша­ет­ся крас­ны­ми лен­та­ми, лен­ты рас­ши­ты бусинами.

- Что за дикая идея, — Мари-Лийз нахму­ри­лась, — уве­ре­на, что у Proua Оль­ги не было в пла­нах выгля­деть сума­сшед­шей Крас­ной шапоч­кой. На фин­ско-угор­ский лад.

О, как я смеялась.