А на кладбище все спокойненько

Гово­рят, хоро­шо уме­реть на Пас­ху. Попа­да­ешь, гово­рят, сра­зу в рай. Там хоро­шо, гово­рят, в раю: кущи, пти­цы, анге­лы, хоры маль­чи­ков, ябло­ки. И сра­зу — ты, раз умер на Пас­ху. Но поми­нать нель­зя, гово­рят. Если умер на Пас­ху, то помя­нут тебя толь­ко во втор­ник вто­рой Пас­халь­ной неде­ли, в спе­ци­аль­ный празд­ник, назы­ва­ет­ся – Раду­ни­ца, Пас­ха мерт­вых. Это так восточ­ные сла­вяне при­ду­ма­ли, они были языч­ни­ки, как и мы.

А ведь мы языч­ни­ки! Хуже не при­ду­ма­ешь. Луч­ше не ска­жешь. При­ят­но, что нас так мно­го – чуть не все, чуть не каж­дый, чуть не я, чуть не вы. В вос­кре­се­нье, на Крас­ную гор­ку, тоже непло­хо поехать на клад­би­ще, наве­стить сво­их. Взять крас­ки-сереб­рян­ки, чуть подав­ши­е­ся кули­чи, кра­ше­ные яйца, рези­но­вые пер­чат­ки и гра­бель­ки. Крас­но­го вина, может быть, тоже взять. Воды пяти­лит­ров­ку, сапер­ную лопат­ку, сухую тряп­ку, малень­кую елку, ребен­ка ряби­ны. Купить цве­тов – обыч­но хоро­ший выбор. Мож­но при­це­нить­ся на Авро­ре, отку­да стар­ту­ют авто­бу­сы до Рубеж­ки, оста­нов­ка – Пес­ча­ная глин­ка, это тоже клад­би­ще, помень­ше. Из пяти­де­ся­ти чело­век в авто­бу­се трое, может быть, вый­дут на Глин­ке, а все осталь­ные катят в Рубеж­ку. Это круп­ней­шее клад­би­ще Сама­ры, это какие-то сума­сшед­шие гек­та­ры наших мерт­вых – 125 га. Дей­ству­ю­щее клад­би­ще, там хоро­нят и сейчас.

Кто послед­ний на Рубеж­ку? – шут­ка. В празд­нич­ное вос­кре­се­нье и на Раду­ни­цу ули­цу Авро­ры и при­мы­ка­ю­щее к ней Южное шос­се пере­кры­ва­ют, пус­кая толь­ко обще­ствен­ный транс­порт, муни­ци­паль­ные авто­бу­сы со все­ми вида­ми льгот, при­е­мом транс­порт­ных карт и нами, языч­ни­ка­ми. Стар­то­ва­ли. Едем.

Креп­ко с утра нетрез­вая пара из жен­щи­ны в кожа­ных шта­нах и муж­чи­ны в каму­фляж­ной курт­ке обсуж­да­ет свой букет: набор искус­ствен­ных гвоз­дик и вро­де бы орхидей. У жен­щи­ны пре­тен­зии к услов­ным орхи­де­ям. Она гово­рит, что орхи­деи похо­жи на раз­но­цвет­ных хомя­ков. Она гово­рит, что муж­чине ниче­го нель­зя дове­рить, и даже покуп­ку цве­тов на могил­ку он пре­вра­ща­ет в бала­ган. Хоро­шее рус­ское сло­во «бала­ган» не сра­зу уда­ет­ся жен­щине, но муж­чи­на не вред­ни­ча­ет, вни­ма­тель­но слу­ша­ет и при­ни­ма­ет упрек достой­но. Да и хомя­ки, да и лад­но, — гово­рит, — пап­ка не фра­ер, не обидится.

Две жен­щи­ны на сиде­нье сза­ди напе­ва­ют тема­ти­че­скую дво­ро­вую пес­ню: вот на клад­би­ще откры­лись воро­тА, вно­сят гроб, а в нем дев­чон­ка та. Беда в том, что боль­ше ника­ких слов не вспо­ми­на­ет­ся. Жен­щи­ны пере­би­ра­ют вари­ан­ты: на гру­ди дев­чон­ки той беле­ет листик тет­рад­нОй, на гру­ди дев­чон­ки той жел­те­ет кре­стик золо­той. На жен­щин недо­воль­но смот­рит ста­руш­ка с клю­кой и выка­чан­ны­ми глаз­ка­ми. Ста­руш­ка настро­и­лась тор­же­ствен­но-печаль­но, а тут такое. Ишь, гово­рит она, раз­ду­ха­ри­лись. Самим ско­ро в гроб! Жен­щи­ны мор­га­ют. Смеются.

Настро­е­ние, в общем, у нас хоро­шее. Дое­ха­ли, очень удач­но, и ника­ких про­бок, мож­но взять напро­кат инвен­тарь, об этом сооб­ща­ет инфор­ма­ци­он­ный стенд у глав­но­го клад­би­щен­ско­го вхо­да. На два часа и совер­шен­но бес­плат­но. Тут же про­сят хри­ста ради, бега­ют малень­кие цыга­ня­та, их мате­ри тороп­ли­во обе­ща­ют помя­нуть наших близ­ких, тянут руки, короб­ки, футля­ры неожи­дан­но от скрип­ки, что ли. Тру­бач уста­ло выду­ва­ет «На соп­ках Мань­чжу­рии», тру­ба­чу кида­ют охотней.

Рубеж­ка начи­на­ет­ся с бога­тых могил – тут инте­рес­но читать фами­лии. Если фами­лия цыган­ская, то тут поко­ит­ся барон, на памят­ни­ке барон непре­мен­но изоб­ра­жен во весь рост, на руке сия­ют золо­том часы, и пер­стень тоже непло­хо бы. Если фами­лия рус­ская, то смот­ри дату смер­ти – ага, 1995‑й, ува­жа­е­мый член ОПГ, или про­сто бан­дит. В 90‑х никто не стес­нял­ся сло­ва — бан­дит, если ты был бан­дит, так пря­мо и гово­рил, выгля­ды­вая из жигу­лей-вось­мер­ки цве­та мок­рый, допу­стим, асфальт. Засте­ги­вая до под­бо­род­ка синюю олим­пий­ку, допустим.

Раз­ные фами­лии. То под­ряд Еро­фе­е­вы-Ива­но­вы-Кузь­ми­ны и про­чие, то вдруг сплошь Минц, Герц, Тер-Ава­не­сов, Блин, Пусто­слав­ский и Лип­ки­ны семьей. А вот Ироч­ка Тере­хо­ва, все­го годик про­жи­ла, боле­ла, навер­ное. А вот бан­дит с име­нем Бес – у него брос­кий памят­ник, муж­чи­на в задум­чи­во­сти сидит, лоб уро­нил в руки. А вот про­сто Лёня – Лёне не надо фами­лии, все зна­ют Лёню.

Идем даль­ше. Цыган­ские захо­ро­не­ния сопро­вож­да­ют­ся бесед­ка­ми – накреп­ко сби­ты сто­лы, широ­кие ска­мьи. На Раду­ни­цу их покро­ют ков­ра­ми, рас­ста­вят боль­шую еду, будут жарить мясо, резать зелень и лук, жен­щи­ны сно­вать с пере­ме­на­ми заку­сок, муж­чи­ны – сидеть, широ­ко рас­ста­вив ноги. Коро­лев­ские кре­вет­ки встре­тят­ся с бара­ньей ногой, а вис­ки две­на­дца­ти­лет­ней выдерж­ки – с вод­кой «Белу­га». Состо­я­тель­ные цыгане недо­люб­ли­ва­ют сво­их соро­ди­чей «хри­ста­ра­ди» — что-то касто­вое. Не пода­ют. Но на Раду­ни­цу накор­мят. Ско­рее всего.

Трой­ка плот­ных деву­шек уско­ря­ют шаг, уви­ли­ва­ют от мел­ких попро­ша­ек; глав­ная из них, в блес­ку­чем пла­ще, пере­тя­ну­том мно­го­крат­но поя­сом, вдруг гром­ко начи­на­ет рас­сказ: коро­че, я так схуд­ну­ла, конеч­но, за эти меся­цы, а все Дим­ка. Дим­ка же мне ска­зал, типа, коро­ва, если не будешь поме­щать­ся в зер­ка­ле, уйду на хрен, ты зна­ешь, где меня ждут.

Подру­ги пере­гля­ды­ва­ют­ся. И где его ждут? – стран­ным, вздра­ги­ва­ю­щим голо­сом спра­ши­ва­ет одна. Да где угод­но, — отве­ча­ет блес­ку­чая, — да хоть Нин­ка с Олимпийской.

Вни­ма­тель­ный сын сопро­вож­да­ет мать, под­дер­жи­ва­ет за локоть. Мать интел­ли­гент­но бра­нит­ся, при­по­ми­на­ет какие-то его задерж­ки на служ­бе, кор­по­ра­тив на новый год, бес­пар­дон­ный чей-то зво­нок почти в десять вече­ра. Сын слу­ша­ет, смот­рит акку­рат­но вниз, у него под нога­ми тре­щат шиш­ки, ино­гда хлю­па­ет грязь, ино­гда хру­стит снеж­ная корка.

Дед с внуч­ком на руках любов­но повто­ря­ет, что да, здесь мы быст­ро, а потом пой­дем и купим бульдозер.

Чет­вер­тая линия, пятая. На сос­нах, верх­ни­ми вет­ка­ми цара­па­ю­щих серое небо, тут и там руко­дель­ные ука­за­те­ли – лен­точ­ка повя­за­на, цве­то­чек пласт­мас­со­вой нож­кой закру­чен. Такие поме­ты остав­лял маль­чик-с-паль­чик, наде­ясь вер­нуть­ся домой к злой мате­ри; такие поме­ты остав­ля­ем мы, что­бы не поте­рять доро­гую моги­лу. Но теряем.

О, нет! — кри­чит дород­ная жен­щи­на с куд­ря­ми, по-домаш­не­му скры­ты­ми горош­ко­вой косын­кой, — я это­го не выне­су! Тут было такое над­гро­бие, полу­раз­ру­шен­ное, а рядом с ним – сдво­ен­ная бере­за! А сей­час ниче­го тако­го! Как нам вый­ти к бабушке?

Рядом с ней топ­чет­ся в недо­уме­нии семья – дев­чон­ка лет деся­ти, маль­чиш­ка чуть стар­ше, их отец с пуза­ты­ми цел­ло­фа­но­вы­ми паке­та­ми. Никто не зна­ет, как най­ти бабуш­ку без чужо­го полу­раз­ру­шен­но­го над­гро­бия и сдво­ен­ной березы.

Счаст­лив­цы нахо­дят сво­их покой­ни­ков; покой­ни­ки послуш­но пере­зи­мо­ва­ли и без­аль­тер­на­тив­но ждут под сво­и­ми кре­ста­ми, за оград­ка­ми, близ вко­пан одно­но­гий стол и трес­ну­ла лавоч­ка, ниче­го страш­но­го. Посмот­ри­те, какая вес­на кру­гом, как наг­ло рядом с еще почти целым сугро­бом прет эта тра­ва. Посмот­ри­те, какие поч­ки уже набра­ла сирень в пали­сад­нич­ке у сестер с оди­на­ко­вым отче­ством и раз­ны­ми фами­ли­я­ми (были счаст­ли­вы заму­жем? а где вдов­цы? еще в здра­вии? ну, дай им бог), посмот­ри­те, какие зеле­ные эти све­жие игол­ки, зеле­ные, мяг­кие и горь­кие, если поже­вать. Сос­нам хоро­шо в пес­ча­ной поч­ве Рубеж­но­го клад­би­ща, и малень­кая елка при­жи­вет­ся, вопьет­ся кор­ня­ми, пере­зи­му­ет и через год ее по хоро­ше­му ство­лу погла­дят и ска­жут: ну, вот и ладно.

Мы тоже выжи­ли. У нас столь­ко дел! Столь­ко дел. Одно мож­но вычерк­нуть из спис­ка – на клад­би­ще съез­ди­ли, к сво­им, яич­ки покро­ши­ли, кулич рас­па­ко­ва­ли, сига­рет­ку мужи­кам оста­ви­ли, ска­за­ли какие-то сло­ва. Какие-нибудь совсем про­стые: при­вет, папа, ну, вот уже два­дцать лет, как, а мы, видишь, все ничего.

Ухо­дим, сда­ем инвен­тарь, посмот­ре­ли, успо­ко­и­лись, смер­ти нет, а если и есть, то она нестраш­ная – здесь, под сос­на­ми, меж могиль­ных хол­мов, кре­стов из дуба и сос­ны, метал­ли­че­ских таб­ли­чек с над­пи­сью мас­ля­ной крас­кой, всех этих брат­ков из мра­мо­ра и цыган­ских баро­нов с перстнями.

Авто­бу­сы выстро­и­лись вере­ни­цей, две жен­щи­ны, парой часов ранее вспо­ми­нав­шие песен­ку, отыс­ка­ли ее по запро­су в «яндек­се» и упо­ен­но пере­чи­ты­ва­ют на два голо­са. Оста­нов­ки на Пес­ча­ной глин­ке нет, сра­зу в город, ура, ско­ро пер­во­май, все у нас зано­во, все у нас впер­вые, у нас — тех, кто выжил этой зимой.