Владимир Гусев: инсталляции – одноразовое искусство эпохи иммунодефицита.

В самар­ской гале­рее «Вик­то­рия» откры­лась выстав­ка «Искус­ство. Власть. Любовь. Совет­ское искус­ство 20–30‑х годов». Для Сама­ры это одна из пер­вых экс­по­зи­ций, посвя­щен­ных вза­и­мо­вли­я­нию аван­гар­да и соц­ре­а­лиз­ма. Она состав­ле­на из экс­по­на­тов Госу­дар­ствен­но­го Рус­ско­го музея в Санкт-Петер­бур­ге и пред­став­ле­на рабо­та­ми худож­ни­ков, кото­рых власть в 1930‑е годы раз­де­ли­ла на офи­ци­аль­но при­знан­ных и гони­мых, – Мале­ви­ча, Фило­но­ва, Пуни, Само­хва­ло­ва и Дей­не­ки. На пре­зен­та­ции выстав­ки дирек­тор Рус­ско­го музея Вла­ди­мир Гусев сооб­щил о том, что сей­час идут пере­го­во­ры об откры­тии в сле­ду­ю­щем году в Сама­ре фили­а­ла музея на базе реста­ври­ру­е­мой сей­час усадь­бы Шихо­ба­ло­ва (ул. Вен­це­ка, 55).

- Кто и зачем будет содер­жать такой фили­ал сто­лич­но­го музея в провинции?

- Мы гото­вы при под­держ­ке госу­дар­ства при­дать более систем­ный харак­тер актив­но­му уча­стию Рус­ско­го музея в жиз­ни Сама­ры. Сей­час Мини­стер­ство куль­ту­ры выпол­ня­ет указ пре­зи­ден­та РФ о мерах по реа­ли­за­ции соци­аль­ных про­грамм и обра­ти­лось к круп­ным музе­ям, при­зы­вая откры­вать фили­а­лы в реги­о­нах. Обе­щая при этом госу­дар­ствен­ное финан­си­ро­ва­ние от мини­стер­ства и Пра­ви­тель­ства. Пото­му что спон­со­ры – это заме­ча­тель­но, но госу­дар­ство не долж­но пол­но­стью сни­мать с себя бре­мя содер­жа­ния куль­ту­ры. Поэто­му при под­держ­ке феде­раль­но­го и реги­о­наль­ных мини­стерств мы гото­вы сотруд­ни­чать с мест­ны­ми музе­я­ми и гале­ре­я­ми. У нас есть что пока­зать: в кол­лек­ции Рус­ско­го музея более четы­рех сот тысяч про­из­ве­де­ний самых раз­ных направ­ле­ний, охва­ты­ва­ю­щих сот­ни лет исто­рии, – нет про­блем при­ду­мать инте­рес­ные выстав­ки, но есть про­бле­ма как это реализовать. 

- В чем осо­бен­ность экс­по­зи­ции «Искус­ство. Власть. Любовь…»?

- Она пред­ла­га­ет уйти от упро­щен­но­го пред­став­ле­ния об исто­рии искусств в 20‑е и 30‑е годы про­шло­го века – раз­де­ле­ния на чер­ное и белое, на аван­гард и реа­лизм. На самом деле все не так. Мы при­вык­ли вос­при­ни­мать так, что худож­ник, как коз­лик на лужай­ке, пасет­ся воз­ле колыш­ка, к кото­ро­му при­вя­зан. А на колыш­ке напи­са­но «реа­лизм» или «футу­ризм» и так далее. В жиз­ни все гораз­до слож­нее. Очень часто худож­ник начи­на­ет твор­че­скую жизнь в одном сти­ле, а закан­чи­ва­ет в другом. 

Я все­гда вспо­ми­наю в таких слу­ча­ях строч­ку Мая­ков­ско­го «один сезон наш Бог – Ван Гог, дру­гой сезон – Сезанн». Два­дца­тые-трид­ца­тые годы были инте­рес­ным вре­ме­нем, когда новая власть еще не счи­та­ла воз­мож­ным силь­но вме­ши­вать­ся в ход нор­маль­но­го худо­же­ствен­но­го про­цес­са. И было мно­же­ство раз­лич­ных твор­че­ских объ­еди­не­ний, но в них при­сут­ство­ва­ло два основ­ных тече­ния. Одни худож­ни­ки ухо­ди­ли в поиск совер­шен­но новой фор­мы, зача­стую при этом игно­ри­ро­ва­лось содер­жа­ние. И это про­ис­хо­ди­ло во всем мире задол­го до рево­лю­ции 1917-го, но рево­лю­ция в Рос­сии ста­ла ката­ли­за­то­ром: худож­ни­ки пове­ри­ли, что ново­му режи­му, новой вла­сти, ново­му обще­ству будет нуж­но абсо­лют­но новое искус­ство. Отри­ца­ю­щее искус­ство, кото­рое сбро­сит ста­рое с кораб­ля современности. 

И такие авто­ры иска­ли гар­мо­нию толь­ко в худо­же­ствен­ной фор­ме, в рит­ме, цве­те, дви­же­нии – это Мале­вич, Фило­нов, Род­чен­ко и про­чие. Сама фор­ма у них ста­но­ви­лась содер­жа­ни­ем произведений. 

А дру­гие худож­ни­ки иска­ли новиз­ну в самом окру­жа­ю­щем мире – новые сюже­ты, новое окру­же­ние, тех­ни­че­ские дости­же­ния, костю­мы, мане­ры пове­де­ния. И оба направ­ле­ния мог­ли бы сосу­ще­ство­вать, но госу­дар­ство вме­ша­лось и ска­за­ло: вот это искус­ство пра­виль­ное, а это не нуж­ное. И послед­ним не сто­ит инте­ре­со­вать­ся, а тем более любить. Кста­ти, вооб­ще, совре­мен­ное искус­ство ред­ко нра­вит­ся совре­мен­ни­кам. А потом то, что было под запре­том, ста­ло един­ствен­но хоро­шим и вер­ным. На самом деле талант­ли­вые худож­ни­ки были и там, и там. Кто-то менял свой стиль, а кто-то отка­зы­вал­ся и ухо­дил в анде­гра­унд бед­ство­вать. Но это не зна­чит, что худож­ни­ки, кото­рые рабо­та­ли в офи­ци­аль­ном направ­ле­нии, были пло­хи­ми. Поэто­му в при­ве­зен­ной в Сама­ру экс­по­зи­ции ужи­ва­ют­ся оба тече­ния. Искус­ство луч­ше не осуж­дать, а обсуж­дать. Или убеждать…

- А как будет выгля­деть пла­ни­ру­е­мый фили­ал Рус­ско­го музея в Сама­ре – это экс­по­зи­ция кар­тин или инстал­ля­ция видеопроекций?

- Хоте­лось бы и того и дру­го­го. Но вопрос, преж­де все­го, в том, что фили­ал нуж­но содер­жать. Нам пред­ла­га­ли сде­лать выстав­ку во Вла­ди­во­сто­ке, и мы посчи­та­ли, что необ­хо­ди­мо 25 мил­ли­о­нов руб­лей толь­ко на транс­порт. И даже если послать толь­ко одну кар­ти­ну – сто­ит столь­ко же… Поэто­му на фили­ал нуж­но тра­тить­ся. Мож­но сде­лать один фили­ал ради рекла­мы само­го музея, но если их будет десять, то не хва­тит шедев­ров. Пото­му что в боль­шин­стве сво­ем в фон­дах хра­нят­ся про­из­ве­де­ния не очень эффект­ные, не очень инте­рес­ные с точ­ки зре­ния исто­рии искусств и широ­кой пуб­ли­ки. Поэто­му мы исполь­зу­ем новей­шие сред­ства и элек­трон­ные тех­но­ло­гии. Мы откры­ли 130 вир­ту­аль­ных залов Рус­ско­го музея. Они не заме­ня­ют и не под­ме­ня­ют реаль­ных – гово­ри­ли, что из-за это­го никто не будет ходить в реаль­ные музеи, но люди идут и при­ез­жа­ют изда­ле­ка. И не обя­за­тель­но толь­ко в сто­ли­це – в Сама­ре тоже. Но элек­трон­ные тех­но­ло­гии дают новые воз­мож­но­сти. И какие-то выстав­ки будут вир­ту­аль­ны­ми, а на дру­гие будем при­во­зить под­лин­ные полотна. 

Я счи­таю, что один круп­ный музей потя­нет три-четы­ре фили­а­ла, кото­рые функ­ци­о­ни­ру­ют в фор­ма­те куль­тур­ных цен­тров, осу­ществ­ля­ю­щих про­све­ти­тель­скую рабо­ту. Эта актив­ность, кста­ти, помо­жет и рекон­струк­ци­ям музей­ных поме­ще­ний, кото­рые сей­час ведут­ся, напри­мер, в Сама­ре. Не даст сокра­тить финан­си­ро­ва­ние ремонта.

- Вы сле­ди­те за твор­че­ством совре­мен­ных художников?

- Да, мы актив­но сле­дим за совре­мен­ным искус­ством, но нам не хва­та­ет про­странств, что­бы делать боль­шие выстав­ки. Сей­час есть дру­гая край­ность – все долж­ны любить совре­мен­ное искус­ство. Вот свер­ху идет посыл: если ты не любишь его, то ты «наф­та­ли­но­вый»! А на самом деле функ­ции совре­мен­но­го искус­ства очень изме­ни­лись по срав­не­нию с 20–30-ми года­ми, я уж не гово­рю о 19 веке. Оно дру­гое, оно боле­ет теми болез­ня­ми, кото­ры­ми боле­ет обще­ство. Оно про­тестное, эпа­таж­ное, быва­ет, даже агрес­сив­ное. Если бы 20 лет назад я ска­зал, что аван­гард мне что-то не нра­вит­ся, то про­слыл бы ретро­гра­дом. В нашем музее есть отдел новей­ших тече­ний, там пери­о­ди­че­ски выстав­ля­ет­ся «акту­аль­ная гра­фи­ка», хотя не очень ясно, что счи­тать сего­дня акту­аль­ным. У меня такое опре­де­ле­ние для наи­бо­лее агрес­сив­ной части совре­мен­но­го искус­ства… Дело в том, что не толь­ко чело­ве­че­ский орга­низм боле­ет тем, что назы­ва­ет­ся СПИД. У нас и в обще­стве есть имму­но­де­фи­цит. Обще­ство утра­чи­ва­ет имму­ни­тет к агрес­сии, к тер­ро­риз­му, к пош­ло­сти, к вуль­гар­но­сти – все мож­но, все доз­во­ле­но. Исчез­ли те нор­мы, кото­рые охра­ня­ли людей, что­бы чело­ве­че­ство не погряз­ло в эпи­де­ми­ях. И зна­чи­тель­ная часть совре­мен­но­го искус­ства не впи­сы­ва­ет­ся в тра­ди­ци­он­ные худо­же­ствен­ные музеи. Вме­сто живо­пи­си и скульп­ту­ры – инстал­ля­ции, кото­рые невоз­мож­но хра­нить так же, как кар­ти­ны. Поэто­му для меня это одно­ра­зо­вое искус­ство эпо­хи имму­но­де­фи­ци­та. Какая-то часть… Вот инстал­ля­ция про­шла, и сохра­нить мож­но толь­ко видео. А сей­час еще появи­лась тен­ден­ция, что даже тра­ди­ци­он­ные музеи долж­ны каж­дый год обнов­лять свою экс­по­зи­цию. Но хоро­шо, что Рус­ский музей – это музей исто­рии. И мы долж­ны отби­рать то, что поз­во­лит пока­зать через 50 или 100 лет, каким было искус­ство вре­ме­ни, в кото­ром мы сей­час живем.

- А каки­ми кри­те­ри­я­ми вы руко­вод­ству­е­тесь при таком отборе?

- Систе­ма отбо­ра у нас кол­ле­ги­аль­ная – в фон­до­вой заку­поч­ной комис­сии состо­ит 30–40 чело­век. И тем из них, кто зани­ма­ет­ся совре­мен­ным искус­ством, надо убе­дить дру­гих, напри­мер спе­ци­а­ли­стов по древ­не­рус­ско­му искус­ству, что это про­из­ве­де­ние инте­рес­но при­об­ре­сти в фонд. Но сего­дня искус­ство очень ско­ро­спе­ло, осо­бен­но эти боль­шие выстав­ки кон­тем­по­ра­ри-арт. Ведь там какие раз­го­во­ры ведут­ся: что худож­ник Пуп­кин в про­шлом году «ушел» за 80 тысяч, а в этом – уже за 100 тысяч. Это тоже влияет.

- Недав­но в Бри­та­нии был всплеск инте­ре­са к рус­ской пей­заж­ной живо­пи­си 19 века – это раз­ве не дает импульс, что­бы сде­лать тема­ти­че­скую выстав­ку здесь, в России?

- Нет. И я с гру­стью сле­жу за теми безум­ны­ми цена­ми, кото­рые объ­яв­ля­ют­ся на аук­ци­о­нах… На заре сво­ей карье­ры я при­об­рел за 40 тысяч одну рабо­ту Мале­ви­ча. Тогда это были огром­ные деньги.

А сего­дня вла­де­лец оби­жа­ет­ся на нас – вот, мол, наду­ли. Сего­дня цены на аук­ци­о­нах слиш­ком заоб­лач­ные, что­бы мы ори­ен­ти­ро­ва­лись на них.