Рудольф Баранов: «Если все искусство представить как пирамиду, то тематическая картина маслом – вершина»

В канун Ново­го года самар­ский худож­ник Рудольф Бара­нов полу­чил почет­ную награ­ду – золо­тую медаль Рос­сий­ской ака­де­мии худо­жеств. Пер­во­го янва­ря ему испол­ни­лось 70 лет. В этом году отме­ча­ет с супру­гой золо­тую сва­дьбу. Даже у мастер­ской быв­ше­го пред­се­да­те­ля самар­ско­го отде­ле­ния Сою­за худож­ни­ков юби­лей – 30 лет твор­че­ской жиз­ни в «коз­лов­ском» доме. Порой кажет­ся, у Рудоль­фа Нико­ла­е­ви­ча все пра­виль­но, как в доб­рой рус­ской сказ­ке: поза­ди 17 лет рабо­ты во гла­ве прав­ле­ния сою­за, трое сыно­вей — и все худож­ни­ки, внук («Сла­ва богу, пока не худож­ник») и внуч­ка («Нако­нец-то девоч­ка!»), вто­рая заго­род­ная мастер­ская в Вин­нов­ке и боль­шие пла­ны на будущее.

Худож­ни­ки, как пра­ви­ло, обща­ют­ся с жур­на­ли­ста­ми и дру­ги­ми про­сты­ми смерт­ны­ми в мастер­ской – им как буд­то лег­че гово­рить в окру­же­нии сво­их работ. Рудольф Нико­ла­е­вич – чело­век пуб­лич­ный, извест­ная фигу­ра для всех самар­цев, кого хоть сколь­ко-нибудь инте­ре­су­ет ака­де­ми­че­ская живопись.

Под стать его сано­ви­то­му обли­ку и мастер­ская – про­стор­ная, госте­при­им­ная, оби­тая дере­вом, сло­вом, рус­ские хоро­мы. «Мы можем пого­во­рить в зим­нем саду, или на кухне за чаем, или здесь, сре­ди картин.

А может быть, в бане?». Про­хо­дим в гости­ную, где сре­ди дру­гих работ – «Тор­же­ство пра­во­сла­вия». За нее и за «Андрея Руб­ле­ва» худож­ник и полу­чил золо­тую медаль. Здесь же уче­ни­че­ская копия фраг­мен­та «Явле­ния Хри­ста наро­ду», две копии Леви­та­на, порт­ре­ты чле­нов семьи Бара­но­вых, неболь­шой этюд с видом на село Палех.

- У нас была боль­шая семья, я посту­пил в Палех­ское учи­ли­ще, что­бы жить в интер­на­те. Пошел туда, что­бы меня бес­плат­но кор­ми­ли, а ока­за­лось, я посту­пил к насто­я­щим мастерам.

- Как же вы попа­ли в Самару?

- Вон, — Рудольф Нико­ла­е­вич ука­зы­ва­ет на порт­рет, с кото­ро­го хит­ро улы­ба­ет­ся жен­щи­на, — с пер­во­го кур­са со мной учи­лась Мар­га­ри­та Нико­ла­ев­на. Мы поже­ни­лись, уеха­ли в Сама­ру, и толь­ко потом я полу­чил выс­шее обра­зо­ва­ние в Москве.

- Как вам уда­лось про­быть так дол­го в долж­но­сти председателя?

- Я думаю, что по люб­ви. Я без люб­ви и дня не буду рабо­тать — если почув­ствую, что не при­но­шу пользу.

- Давай­те пого­во­рим о вашем твор­че­стве. Над чем сей­час работаете?

- О моем твор­че­стве? У меня стрем­ле­ние в сто­ро­ну Ака­де­мии худо­жеств. Впе­ре­ди дале­ко гора, ярко осве­щен­ная, назы­ва­ет­ся «ака­де­мик». Хотя бы стать чле­ном-кор­ре­спон­ден­том Ака­де­мии, уже вой­ду в историю.

- Вы пише­те жан­ро­вые и тема­ти­че­ские рабо­ты, а самар­ские худож­ни­ки боль­ше пей­за­жи­сты. Поче­му так сложилось?

- В то вре­мя, когда я учил­ся в зна­ме­ни­том Пале­хе, нам на высо­чай­шем уровне пре­по­да­ва­ли ком­по­зи­цию. Ком­по­зи­ция идет от рус­ской ико­ны, и кано­ны, от кото­рых мно­гие шара­ха­ют­ся, дают такую осно­ву худож­ни­ку, от кото­рой он куда угод­но может идти, но осно­ва оста­нет­ся. Палех выпус­ка­ет масте­ров мини­а­тю­ры, а я хотел писать кар­ти­ны и посту­пил потом в Сури­ков­ский институт.

В 70‑е годы в Куй­бы­шев при­е­ха­ли несколь­ко талант­ли­вых выпуск­ни­ков выс­ших инсти­ту­тов – Репин­ско­го, Сури­ков­ско­го, Киев­ско­го. Мы все были кар­тин­щи­ки – то есть уме­ли писать и ком­по­но­вать. А что дают наши пед­ин­сти­тут, худо­же­ствен­ное учи­ли­ще? Там педа­го­гов-то нет тако­го уров­ня. Когда на выстав­ко­ме пока­зы­ва­ют рабо­ту из пед­ин­сти­ту­та – ее сра­зу вид­но по уров­ню. И рабо­ту из Сури­ков­ско­го учи­ли­ща тоже сра­зу вид­но. Дело не толь­ко в тех­ни­ке, миро­воз­зре­ние тоже дру­гое. Если ты учишь­ся в Москве, зна­чит, ходишь по Тре­тья­ков­ке, выста­воч­ным залам, смот­ришь спек­так­ли, кон­цер­ты – все это насы­ща­ет художника.

У меня в мастер­ской не так мно­го работ, но рабо­таю я не мень­ше, чем пей­за­жи­сты. Пото­му что кар­тин­щик дол­го пишет, я даже пей­заж пишу как кар­ти­ну – тща­тель­но, ана­ли­ти­че­ски. Рань­ше все худож­ни­ки рабо­та­ли на заказ, потом их за это нача­ли кри­ти­ко­вать. Но неваж­но, что ты дела­ешь, важ­но как, какая шко­ла у тебя за спи­ной, какая жиз­нен­ная поло­са. Есть слу­чаи, когда маль­чик игра­ет в шах­ма­ты, пишет музы­ку или дири­жи­ру­ет оркест­ром, есть фено­мен Нади Руше­вой. Но маль­чик не напи­шет кар­ти­ну мас­лом, пото­му что кро­ме шко­лы надо еще обжечь­ся, полу­чить все жиз­нен­ные пин­ки, стать чело­ве­ком с при­о­ри­те­та­ми. Если все искус­ство пред­ста­вить как пира­ми­ду, то тема­ти­че­ская кар­ти­на мас­лом – это самая вер­ши­на, самое сложное.

- В Сама­ре сей­час раз­ви­ва­ет­ся акту­аль­ное искус­ство, зна­е­те? Вла­ди­мир Логу­тов, «11 ком­нат», Ширя­ев­ская биен­на­ле, про­ек­ты в «Арт-про­па­ган­де»…

- Вла­ди­ми­ра Логу­то­ва я не знаю, навер­ное, отстал. Но я сижу в мастер­ской, у меня своя про­грам­ма. Это искус­ство я назы­ваю инже­не­ри­ей. Они дав­но нача­ли – еще на Крас­ной пло­ща­ди сло­во из трех букв выло­жи­ли. Если есть сред­ства, то это раз­ви­ва­ет­ся… Я серьез­но к это­му не отно­шусь, пото­му что само сло­во «изоб­ра­зи­тель­ное искус­ство» состо­ит из кор­ня «изоб­ра­зить», а они пред­став­ля­ют. Могут, напри­мер, достать какой-нибудь ржа­вый плуг, заком­по­но­вать его на авто­бус­ной оста­нов­ке, укра­сить лен­той. Это дура­че­ство. Можешь раз­деть­ся, можешь боди-арт сде­лать. Меня как-то зва­ли… Но я могу кра­си­во рас­кра­сить жен­щи­ну! Прав­да, тогда я был занят, потом меня боль­ше не зва­ли. Вели­кий Дай­не­ка не очень любил гре­че­ское искус­ство и гово­рил так: «Я мимо это­го искус­ства про­хо­жу и сни­маю шля­пу». Так что если это не нар­ко­ти­ки, не груп­по­вой секс… Но сей­час и об этом совре­мен­ные худож­ни­ки выска­зы­ва­ют­ся, и не ругают.

Я хоро­шо знаю Нелю и Рома­на Кор­жо­вых, Окса­ну Сто­го­ву. Сто­го­ва такая актив­ная, живая. Поэто­му… искус­ство – вещь мно­го­гран­ная. Не то что мне это неин­те­рес­но, про­сто вре­ме­ни нет. Живо­пись не любит сов­ме­сти­тель­ства. Даже пре­по­да­ва­ние и рабо­та в Cою­зе, конеч­но, у меня мно­гое забра­ли. Сей­час я уже не преподаю.

- Каких талант­ли­вых худож­ни­ков може­те отме­тить сре­ди чле­нов самар­ско­го отде­ле­ния Союза?

- Одно­знач­но талант­ли­вый Алек­сей Попов, я нашел его на лодоч­ной сто­ян­ке – смот­рю, пишет кра­си­во, пред­ло­жил всту­пить в Cоюз. Я уже у него учусь тому, как мож­но сме­ло писать. Я‑то ана­ли­тик, мне надо все уло­жить одно к дру­го­му, а он как даст теп­лое с холод­ным, а я смот­рю – ну дер­жит­ся же! Еще кера­мист Лео­нид Шере­шев­ский, Али­са Сама­рин­ки­на, Нико­лай Лукашук.

- У вас такой бога­тый жиз­нен­ный и худо­же­ствен­ный опыт. Что было самое свет­лое и зна­чи­мое в вашей жизни?

- Во-пер­вых, поступ­ле­ние в Сури­ков­ский инсти­тут. Эта меч­та у меня была с 4‑го клас­са шко­лы, когда я жил в глу­хой вла­ди­мир­ской деревне, дед мой сидел за сто­лом с мужи­ка­ми и уви­дел объ­яв­ле­ние в газе­те: «Сури­ков­ская шко­ла при инсти­ту­те, при­ни­ма­ем после 4‑го клас­са», и ска­зал «Отдам вну­ка!», а я на печ­ке сидел и слу­шал, это запа­ло в душу. И в ито­ге я посту­пил, но уже мно­го поз­же. Пом­ню, как полу­чил справ­ку, когда слу­жил в армии: «Справ­ка дана рядо­во­му Бара­но­ву, что он посту­пил на пер­вый курс…». Это было что-то неве­ро­ят­ное! Вступ­ле­ние в Союз худож­ни­ков тоже было очень при­ят­но, меня реко­мен­до­ва­ли худож­ни­ки Иван Комис­са­ров и Вяче­слав Гера­си­мов. Еще у меня была важ­ная поезд­ка в Бол­га­рию и там же пер­со­наль­ная выстав­ка, почти вся она в Бол­га­рии и оста­лась, я все рабо­ты пода­рил. А мне пода­ри­ли мно­го буке­тов роз, и мы поеха­ли раз­во­зить эти розы по памят­ни­кам бол­га­ро-совет­ской дружбы.