Старый Новый Грушинский. «Платформа» для размышлений

Когда мы бесе­до­ва­ли с Псо­ем Коро­лен­ко, он ска­зал, что если рас­ска­зы­вать о про­ис­хо­дя­щем на Гру­ше, то полу­чит­ся очень мно­го и дол­го. На самом деле так и есть. И еще он рас­ска­зы­вал мно­го инте­рес­ных вещей, но о них в дру­гой раз.

Первое впечатление

Гово­рят, что пси­хи­че­ски нездо­ро­вые люди оце­ни­ва­ют собы­тия и людей, исхо­дя из сво­е­го пер­во­го впе­чат­ле­ния, хотя суще­ству­ет еще одно точ­ка зре­ния – пер­вое впе­чат­ле­ние оши­боч­но. Может быть. Я пер­вый раз попа­ла на Гру­шин­ский фести­валь и вопре­ки рас­ска­зам о том, что здесь мно­го пьют, вору­ют и вооб­ще ведут себя крайне непо­треб­но, не уви­де­ла ниче­го подоб­но­го. Конеч­но, были тут нетрез­вые люди вида пуга­ю­ще­го. Напри­мер, муж­чи­на с заплыв­шим синя­ком под гла­зом, рва­ной тем­но-синей руба­хе и ржа­вым желез­ным тазом. Подо­шел к нашей ком­па­нии (мы жда­ли в отда­ле­нии, когда нач­нет­ся выступ­ле­ние Ромы ВПР), пред­ста­вил­ся вос­пи­тан­ни­ком дет­ско­го дома «Ласточ­ка», уда­рил себя тазом по голо­ве, встал на чет­ве­рень­ки и, шеве­ля паль­ца­ми ног, испол­нил номер, кото­рый назвал «Жук-ска­ра­бей». Без агрес­сии. Про­сто хотел поде­лить­ся сво­и­ми твор­че­ством. А фести­валь к это­му очень рас­по­ла­га­ет. Поми­мо сцен офи­ци­аль­ных были и спон­тан­но воз­ни­кав­шие, как сце­ны, так и музы­каль­ные коман­ды, в лесу, на поле, на бере­гу Вол­ги. При­люд­ных импро­ви­за­ций было мно­же­ство, и соби­ра­ли они раз­ную ауди­то­рию. И если не знать про бар­дов, что они явля­лись изна­чаль­но един­ствен­ны­ми оби­та­те­ля­ми и испол­ни­те­ля­ми на фести­ва­ле, мож­но их даже не заме­тить. Это к сло­ву о том, что бар­дов­ские пес­ни как жанр посте­пен­но исче­за­ют, рас­тво­ря­ют­ся в мно­го­об­раз­ном музы­каль­ном про­стран­стве. Но ста­ро­жи­лы счи­та­ют по-другому.

Вадим Его­ров (пред­се­да­тель жюри фестиваля):

-Здесь рань­ше все­гда была тра­ди­ци­он­ная автор­ская пес­ня. Я могу судить об этом фести­ва­ле, пото­му что видел его в раз­ных каче­ствах, толь­ко не участ­во­вал как кон­кур­сант. Я наблю­дал, как Гру­шин­ский вырас­тал. Изна­чаль­но это был фести­валь бар­дов­ской пес­ни, теперь в него «под­те­ка­ют» какие-то новые песен­ные силы и фор­мы. Сна­ча­ла это вос­при­ни­ма­лось не очень радост­но (в том чис­ле и нами, людь­ми, кото­рые нача­ли писать в 60‑е), нам каза­лось, что это нару­ша­ет чисто­ту жан­ра. Сло­во «кон­сер­ва­тизм» не с потол­ка взя­то. У любо­го чело­ве­ка, кото­ро­му пере­ва­ли­ло за 40, начи­на­ет­ся кон­сер­ва­ция вку­сов, и все, что выби­ва­ет­ся за эту «кон­серву», кажет­ся ино­род­ным. Но мы смог­ли в себе это пере­ра­с­ти и ста­ли полу­чать огром­ное удо­воль­ствие от «новья», кото­рое ста­ло воз­ни­кать на фести­ва­ле. Осо­бен­но он изме­нил­ся после это­го печаль­но­го, на мой взгляд, водо­раз­де­ла. Я до сих пор очень огор­чен, что фести­ва­лей два. Но, види­мо, это было необ­хо­ди­мо. Не знаю, смог бы фести­валь так рас­ши­рить­ся по ампли­ту­де форм, вку­сов, абсо­лют­ной непо­хо­же­сти авто­ров, сохра­нись он еди­ным. Вот, напри­мер, вышел на одну из сцен парень в шапоч­ке с чер­ны­ми куд­ря­ми. Явно не наш чело­век, судя по внеш­не­му виду, из дру­гой тусов­ки, и начал с каких-то роко­вых сво­их дел. Я собрал­ся пой­ти чай­ку попить, пото­му что не люби­тель рока, но он запел такую заме­ча­тель­ную пес­ню, кото­рой эти рок-фор­мы не толь­ко не меша­ли, а абсо­лют­но спо­соб­ство­ва­ли и раскрывали.

Поэто­му эти раз­ные фрук­ты, кото­рые здесь слыш­ны (не все, конеч­но, быва­ют с чер­во­то­чин­кой, быва­ют зале­жа­лые), в целом интересны.

Я про­шел путь от мыс­ли, что жанр бар­дов­ской пес­ни вечен, потом пере­ско­чил на дру­гую край­ность, что через 10–15 лет он пре­кра­тит свое суще­ство­ва­ние, как любой живой орга­низм, он уми­ра­ет. Сей­час я думаю, что он не мимик­ри­ру­ет под дру­гие под­жан­ры, а суме­ет в себе сохра­нить те кон­стан­ты, кото­рые его отли­ча­ют от дру­гих: поэ­ти­ку, фило­со­фич­ность и худо­же­ствен­ность взгля­да на жизнь через пес­ню и интим­ность той инто­на­ции, с кото­рой пишут­ся подоб­ные пес­ни. Я чув­ствую, что воз­ни­ка­ю­щие ост­ров­ки нети­пич­ных для жан­ра вещей не меша­ют, а, воз­мож­но, даже ведут к вза­и­мо­обо­га­ще­нию групп. Мы живем в дру­гую эпо­ху, поче­му бы сего­дняш­ней бар­дов­ской песне не жить с дру­ги­ми рит­ма­ми, дру­ги­ми инструментами?

Ритм

у каж­до­го фести­ва­ля свой, кото­рый объ­еди­ня­ет, созда­ет настро­е­ние. Обыч­но, это ритм музы­каль­ный, и он созда­ет ком­му­ни­ка­цию меж­ду совер­шен­но раз­ны­ми людь­ми. Напри­мер, когда на одной из сцен высту­пал Рома ВПР, испол­няя сол­неч­ное рег­ги, из тем­но­ты появи­лась захме­лев­шая жен­щи­на, со спи­ны похо­жая на муж­чи­ну, и нача­ла подыг­ры­вать музы­кан­там, отби­вая ритм на кор­пу­се сво­ей гита­ры. Или, напри­мер, ребя­та с бара­ба­на­ми, кото­рые рас­по­ло­жи­лись пря­мо посре­ди поля и нача­ли импро­ви­зи­ро­вать, тут же, на ходу при­ду­мав назва­ние груп­пе «Блуж­да­ю­щие бурун­ду­ки». Зву­ки афри­кан­ских и индий­ский бара­ба­нов вку­пе с дидже­ри­ду, берим­бау и вар­га­ном при­вле­ка­ли раз­ную пуб­ли­ку. Все новое и неиз­вест­ное интересно.

И здесь немно­гие люди оце­ни­ва­ли мастер­ство музы­кан­тов, а музы­ка была ско­рее пред­ло­гом к обще­нию, объ­еди­не­нию. И это пара­докс, ведь фести­ва­лей два. Гру­шин­ский не клет­ка, и его деле­ние вряд ли при­ве­дет к рож­де­нию ново­го орга­низ­ма, ско­рее к раз­ру­ше­нию ста­ро­го. И это очень печаль­но на фоне тех тра­ди­ций, кото­рые фор­ми­ру­ют­ся на поляне, ведь на Гру­шин­ский мно­гие ездят уже не пер­вый год, ста­вят лаге­ря на одном и том же месте деся­ти­ле­ти­я­ми. А есть и дру­гое поко­ле­ние – «гру­шин­ских детей», кото­рые при­ез­жа­ют на фести­валь, пото­му что в дет­стве езди­ли сюда с родителями.

В пер­вый день состо­ял­ся инте­рес­ный раз­го­вор с девуш­кой из Санкт-Петер­бур­га, кото­рая рас­ска­зы­ва­ла, как при­ез­жа­ла сюда с роди­те­ля­ми, она дели­лась впе­чат­ле­ни­я­ми, охот­но дава­ла интер­вью, пери­о­ди­че­ски погла­жи­вая по хреб­ту сво­е­го спут­ни­ка, кото­рый скром­но извер­гал из себя выпи­тый за день алко­голь и пищу. Из наше­го раз­го­во­ра ста­ло понят­но, что при­ез­жа­ет она сюда не из-за музы­ки, ей гораз­до более инте­рес­но обще­ние. И оно может про­ис­хо­дить здесь в совер­шен­но сво­бод­ном фор­ма­те, мож­но запро­сто подой­ти к музы­кан­там или зай­ти в любой лагерь, и там и накор­мят, и напо­ят, и пес­ню спо­ют. На фести­ва­ле вре­мя как буд­то течет по-дру­го­му, здесь при­род­ные рит­мы, кото­рые отли­ча­ют­ся от город­ских, есть воз­мож­ность смот­реть по сторонам.

Вокруг красной четырехметровой табуретки

кипе­ла жизнь. Поми­мо общей инфор­ма­ции, рас­пи­са­ний и кар­ты рядом про­во­ди­лись инте­рес­ные мастер-клас­сы, кото­рые тоже объ­еди­ня­ли. По леву сто­ро­ну – йога, игра на гус­лях и дру­гие меро­при­я­тия, кото­рые спо­соб­ство­ва­ли духов­но­му обо­га­ще­нию, спра­ва лек­то­рий, в кото­ром мож­но было най­ти пищу для ума. А посе­ре­дине – крас­ная табу­рет­ка, на кото­рой по ночам появ­ля­лась фал­ли­че­ско­го вида лам­па, как маяк направ­ляв­шая и ука­зы­вав­шая путь гостям фестиваля.

Это соору­же­ние воз­ник­ло посре­ди поля не само собой. Его стро­и­ли, и постро­и­ли на совесть. Краш-тест был про­ве­ден слу­чай­но води­те­лем авто­бу­са, кото­рый вре­зал­ся в одну из ножек крас­но­го табу­ре­та ночью. При этом на табу­рет­ке нахо­ди­лось трое чело­век. И двое даже не просну­лись, хотя она ходи­ла ходу­ном. Никто не постра­дал. Могу заве­рить, пото­му что была един­ствен­ным чело­ве­ком, кото­ро­го раз­бу­дил удар от столк­но­ве­ния. Может быть, конеч­но, нас спас знак «Ом», кото­рый ребя­та из «духов­но­го» лаге­ря изоб­ра­зи­ли на одной из ножек.

Другой Мир

был на ярмар­ке. Там циви­ли­за­ция взя­ла верх. Мно­же­ство кафе­шек с шаш­лы­ком и совсем не фести­валь­ной музы­кой рас­по­ло­жи­лись у вхо­да на поля­ну и напо­ми­на­ли о том, что город совсем близ­ко, бук­валь­но за куста­ми. Эта лока­ция очень напо­ми­на­ла самар­скую набе­реж­ную год назад, когда шатров было боль­ше, чем посе­ти­те­лей. Но, несмот­ря на бли­зость гор, Вол­ги, музы­каль­ных сцен с раз­но­об­раз­ной музы­кой и дру­гих меро­при­я­тий, кото­рых боль­ше нигде не было и не будет, здесь жизнь кипе­ла не мень­ше. И кипе­ла она в деше­вом мас­ле, на кото­ром жари­лись шаш­лы­ки и мясо для шавер­мы. Оно при­вле­ка­тель­но лос­ни­лось на солн­це, и мож­но было без опас­ки зака­зать пару шам­пу­ров и раз­лив­но­го пива со дна, ведь тут же рядом – апте­ка. При этом при­хо­див­шие с поля­ны люди выска­зы­ва­ли мне­ние о том, что это пере­бор, но с аппе­ти­том нале­га­ли на мест­ную шавер­му и гам­бур­ге­ры. От шатров ряби­ло в гла­зах, и каза­лось, что я нахо­жусь в Сама­ре, а фести­валь мне то ли при­ви­дел­ся, то ли при­снил­ся, настоль­ко это место пере­да­ва­ло настро­е­ние самых отвяз­ных город­ских забе­га­ло­вок. Но была сре­ди них и стран­ная, так­же выби­ва­ю­ща­я­ся из мое­го пред­став­ле­ния о фести­ва­лях кофей­ня, где пода­ва­ли хоро­ший зер­но­вой кофе. И были тут люди, кото­рые до само­го фести­ва­ля так и не добра­лись. Что не уди­ви­тель­но. Спектр услуг на ярмар­ке был доволь­но широ­кий. Даже сце­на была, но я ни разу не виде­ла, что­бы на ней кто-то играл. Ночью рынок пре­вра­щал­ся в стран­ное место, где мож­но было купить вод­ку, но вот хлеб в кафе наот­рез отка­зы­ва­лись продавать.

Когда фести­валь закон­чил­ся, рас­тво­ри­лись и кафеш­ки. И вооб­ще все как-то рас­тво­ри­лось. Исчез­ли лаге­ря, пиво и wi-fi. Музы­ка тоже пере­ста­ла зву­чать. Толь­ко меш­ки мусо­ра тут и там напо­ми­на­ли, что здесь еще недав­но были люди. Кста­ти, они там и сей­час есть, но это уже дру­гие ритмы.