«Умереть в своей постели — это так буржуазно…»

Сорок дней назад в Пско­ве отпе­ли и похо­ро­ни­ли отца Пав­ла Адель­гей­ма. Мы с кол­ле­гой при­е­ха­ли к отцу Пав­лу про­шлой зимой, перед Рож­де­ством. При­шли почти так же, как поз­же — убий­ца: посто­рон­ние люди, ночью. Чест­но пре­ду­пре­ди­ли, что счи­та­ем себя ате­и­ста­ми. Нас уса­ди­ли за стол, жена Адель­гей­ма Вера Михай­лов­на попы­та­лась усту­пить мне свою кро­вать. Дума­ли, что едем брать интер­вью, а оста­лись жить. Не зада­ва­ли вопро­сы, а слу­ша­ли, до позд­ней ночи сидя с отцом Пав­лом на кухне: о кон­флик­те с епар­хи­ей, судах, вере, поли­ти­ке, лаге­ре, лите­ра­ту­ре, духов­ном поис­ке, отно­ше­ни­ях с Богом и людь­ми. Об этом и хочет­ся вспоминать.

* * *

— Пло­хо пост вела, не соблю­да­ла, это один грех. А вто­рой — когда моло­дая была, так это… гуля­ла! Мужу изме­ня­ла. Ой, изме­ня­ла! Абор­ты дела­ла, вели­кий грех. Моло­дая была…

Древ­няя ста­ру­ха не вста­ет с посте­ли уже пол­го­да, а кает­ся таким гро­мо­вым голо­сом, что слыш­но по всей квар­ти­ре. Я сижу на кухне в гряз­ной хру­щев­ке, пыта­ясь не слы­шать доно­ся­щей­ся исповеди.

— Гос­подь и Бог наш Иисус Хри­стос… Про­ще­но чадо Зина­и­да… — тихо, на выдо­хе, молит­ся отец Павел.

— Все теперь помер­ли, а сама ногу сло­ма­ла, лежу… — жалу­ет­ся чадо Зинаида.

— Про­щаю от всех гре­хов тво­их, во имя Отца, и Сына, и Свя­та­го духа…

Оба голо­са зати­ха­ют. Успо­ка­и­ва­ет­ся, облег­чен­но всхли­пы­ва­ет Зина­и­да. Отец Павел выхо­дит на кух­ню, садит­ся: уста­лый, отяжелевший.

— Пред­ставь­те взрос­ло­го чело­ве­ка, — гово­рит он, — кото­рый впер­вые в жиз­ни при­хо­дит в цер­ковь и гово­рит: я убил чело­ве­ка. Или: я изме­нил жене. Конеч­но, мож­но ска­зать: «Ты теперь 20 лет при­ча­щать­ся не можешь», — а он и не при­ча­щал­ся нико­гда. Все, что могу, — отпу­стить его грех. Ска­зать: давай при­хо­ди, про­си у Бога про­ще­ния. Что­бы хоть тогда нача­лась его созна­тель­ная жизнь. Она не изме­ря­ет­ся коли­че­ством лет, а той пол­но­той, кото­рую чело­век спо­со­бен при­нять от бытия. День в бытии — уже дар.

* * *

Имя 75-лет­не­го про­то­и­е­рея псков­ской церк­ви Свя­тых Жен-миро­но­сиц ста­ло извест­но несколь­ко лет назад, когда он гром­ко заявил о само­управ­стве цер­ков­ных иере­ев, стал вое­вать про­тив реформ РПЦ и высту­пил в защи­ту Pussy Riot.

В совет­ское вре­мя отец Павел отси­дел в лаге­ре, в новое — был уво­лен из двух при­хо­дов и едва не запре­щен в слу­же­нии. Несмот­ря на это, вос­ста­нав­ли­вал и стро­ил хра­мы, брал на вос­пи­та­ние боль­ных детей, создал регент­скую шко­лу и спа­ян­ную, пре­дан­ную ему общи­ну. Хариз­ма­тич­ный, искрен­ний и сво­бо­до­лю­би­вый батюш­ка стал при­ме­ром хоро­ше­го попа даже для нена­вист­ни­ков РПЦ. Он был дан нам как чело­век иде­аль­ной, но не суще­ству­ю­щей церк­ви — обра­зец пас­ты­ря, каким его пред­став­ля­ет паства: жил скром­но, носил ста­рую рясу, выста­и­вал служ­бы на дере­вян­ном про­те­зе (ногу поте­рял в лаге­ре в 1971 году), нико­му не отка­зы­вал в помо­щи, при­юте и раз­го­во­ре, а в про­по­ве­дях не под­ни­мал­ся в мета­фи­зи­че­ские выси, а гово­рил понят­но, про­сто, красиво.

Уди­ви­тель­ная для свя­щен­ни­ка вещь: Адель­гейм остав­лял сво­ей пастве сво­бо­ду мыс­ли, гово­ря о люб­ви и бытии чаще, чем о пока­я­нии и дол­ге, и не тре­бо­вал тупо­го соблю­де­ния цер­ков­ных правил.

«Под­свеч­ни­ки» или «захо­жане» — назы­вал он обыч­ных посе­ти­те­лей церк­ви: «Они при­хо­дят помо­лить­ся о том, что­бы муж не бил, сын не пил, внук не болел… Что еще им надо? Живут, при­ни­мая за цер­ковь народ­ные веро­ва­ния, самые при­ми­тив­ные: купа­ние в про­ру­би, бли­ны на Мас­ле­ни­цу… На самом деле вера — это то, что меня­ет чело­ве­ка, как его меня­ет любовь».

Младший лейтенант

…С рож­де­ствен­ской служ­бы воз­вра­ща­ем­ся глу­бо­кой ночью. Всю доро­гу Адель­гейм мол­чит, мрач­но гля­дя впе­ред на асфаль­то­вые уха­бы, отва­лы чер­но­го сне­га и уны­лые панель­ные пяти­этаж­ки, — стан­дарт­ный псков­ский пейзаж.

Вести празд­нич­ную служ­бу отцу Пав­лу не дали. В 2008 году ука­зом епи­ско­па Псков­ско­го Евсе­вия про­то­и­е­рей был раз­жа­ло­ван из насто­я­те­лей хра­ма Жен-миро­но­сиц (кото­рый сам же и вос­ста­но­вил) в про­стые свя­щен­ни­ки. Пере­во­дя на армей­ский язык, пол­ков­ни­ка поста­ви­ли на долж­ность млад­ше­го лейтенанта.

* * *

Кон­фликт отца Пав­ла с псков­ской епар­хи­ей начал­ся лет 10 назад. Свя­щен­ник — един­ствен­ный в епар­хии — пошел на откры­тый кон­фликт с мит­ро­по­ли­том Псков­ским и Вели­ко­лук­ским Евсе­ви­ем. Глав­ное, про­тив чего три послед­них года про­те­сто­вал Адель­гейм, — новая редак­ция при­ход­ско­го уста­ва, еди­ная для церк­вей РПЦ. Едва при­няв сан, пат­ри­арх Кирилл добил­ся его реги­стра­ции в Минюсте.

Соглас­но ста­рой редак­ции, при­хо­дом управ­ля­ло при­ход­ское собра­ние из два­дца­ти при­хо­жан. В новой редак­ции уста­ва эти пол­но­мо­чия пере­шли к епи­ско­пам. При­хо­жан и свя­щен­ни­ков лиши­ли воз­мож­но­сти решать, что будет про­ис­хо­дить в их хра­ме, вся власть пере­шла к пат­ри­ар­ху и епископам.

Отец Павел не стер­пел. В апре­ле 2011 года при­ход церк­ви Жен-миро­но­сиц отка­зал­ся голо­со­вать за новую вер­сию уста­ва. Голо­со­ва­ние пере­нес­ли — и 24 чело­ве­ка, кото­рые отка­за­лись голо­со­вать (вклю­чая тех, кто сво­и­ми рука­ми вос­ста­нав­ли­вал цер­ковь, созда­вал при­ход), были исклю­че­ны из при­ход­ско­го сове­та. Остав­ши­е­ся при­ня­ли устав едино-

глас­но.

При­хо­жане обра­ти­лись в Псков­ский город­ской суд. Про­шло десять засе­да­ний, все — в поль­зу епархии.

Свя­щен­ник твер­дил: все про­цес­сы в церк­ви идут парал­лель­но про­цес­сам во вла­сти. Если там стро­ят вер­ти­каль, делят долж­но­сти, берут взят­ки, пилят бюд­жет — о,кей, в церк­ви будет то же.

Вер­нув­шись из Пско­ва, я попы­та­лась най­ти дру­го­го свя­щен­ни­ка, кото­рый отка­зал­ся бы при­нять новый устав. Отец Павел ока­зал­ся единственным.

* * *

Слу­шая, как Адель­гейм рас­суж­дал о цер­ков­ных рефор­мах, стро­и­тель­стве власт­ной вер­ти­ка­ли и пат­ри­ар­хе Кирил­ле, дей­стви­тель­но мож­но было при­нять его за либе­ра­ла, рас­коль­ни­ка, ина­ко­мыс­ля­ще­го от веры. На самом деле Адель­гейм был консервативен.

Это пер­вые, древ­ние хри­сти­ане не дума­ли о вла­сти. Не жаж­да­ли богат­ства и сла­вы. Были тер­пи­мы к ино­вер­цам. Как и они, отец Павел дослов­но сле­до­вал Биб­лии, по кото­рой «несть ни элли­на, ни иудея», а не РПЦ, кото­рая увлек­лась пат­ри­о­тиз­мом: «РПЦ оттал­ки­ва­ет­ся от пра­во­слав­ных кано­нов, но это не пра­во­сла­вие. Это идеология».

По его кон­флик­ту с РПЦ ста­но­ви­лось пре­дель­но понят­но, что сле­до­ва­ние ста­рым дог­ма­там и пра­во­слав­ным тра­ди­ци­ям для церк­ви — рас­коль­ни­че­ство. Поэто­му Адель­гейм — не Лютер, а ско­рее про­то­поп Аввакум.

Кажет­ся, сво­бо­до­мыс­лие для нынеш­ней РПЦ — ересь. Если так, отец Павел был выда­ю­щим­ся еретиком.

«А вы пробовали чифирь?»

В хра­ме Жен-миро­но­сиц — вос­крес­ная служ­ба. Цер­ковь тес­ная, люд­ная, тем­не­ю­щая к высо­ко­му купо­лу. Мечут­ся по беле­ным сте­нам тени, молят­ся, стоя пле­чом к пле­чу, люди, отра­жа­ют­ся в тем­ных ста­рых ико­нах огни свечей.

— При­ча­ща­ет­ся раба Божия Евдо­кия… Кате­ри­на… Федор… — отец Павел встре­ча­ет каж­до­го при­хо­жа­ни­на отдель­ным, толь­ко ему пред­на­зна­чен­ным взгля­дом: мяг­ким, лас­ко­вым, почти интим­ным; пом­нит почти всех, может дол­го рас­ска­зы­вать про их судь­бы, про­бле­мы, стра­хи. И от это­го нет в служ­бе тор­же­ствен­но­сти, обыч­но­го ощу­ще­ния себя пылин­кой перед Твор­цом, но есть и тро­га­тель­ность, и буд­нич­ность, и еди­не­ние оди­но­ких уста­лых людей.

— Бла­го­сло­вен Бог наш все­гда, ныне и прис­но, и во веки веков. Аминь.

* * *

Служ­ба закан­чи­ва­ет­ся. Мы выхо­дим из церк­ви, про­хо­дим мимо свеч­ной лав­ки, биб­лио­те­ки, куда Адель­гейм когда-то отдал свои кни­ги, а теперь из-за запре­та ново­го насто­я­те­ля не может даже зай­ти; стен­дов с инструк­ци­я­ми для веру­ю­щих («…ладо­ни сло­жить вме­сте, при­нять в них бла­го­слов­ля­ю­щую руку и обло­бы­зать ее в знак почте­ния к свя­щен­но­му сану»), меш­ков с веща­ми для бед­ных… Отец Павел тяже­ло опи­ра­ет­ся о мое пле­чо, при ходь­бе с уси­ли­ем под­ни­ма­ет про­тез, рас­ка­чи­ва­ет­ся, уда­ря­ет им об пол, боль­но и тяжело.

— Отец Павел, где у вас в хра­ме солея? Та, на кото­рой тан­цу­ют? — пыта­юсь отвлечь я.

— Та, на кото­рой НЕ тан­цу­ют! — лег­ко под­хва­ты­ва­ет шут­ку свя­щен­ник. — Она у нас очень малень­кая, там и одна девуш­ка не поме­стит­ся. Хотя нищен­ки, быва­ет, высту­па­ют. При­хо­дят с папер­ти погреть­ся. Пока тихо сто­ят — пусть сто­ят. Но Тама­ра ино­гда шуметь начи­на­ет, кри­чать… Тогда ее под руки выво­дят. Она моло­дая, соро­ка нет, про­сто выгля­дит ста­ру­хой. Даже писать, по-мое­му, не уме­ет. Боль­ной чело­век. Ее бы в Москве тоже посадили?

Сту­пе­ни высо­ки, тро­пин­ка к воро­там церк­ви обле­де­не­ла, вокруг наме­ло сугро­бы, про­тез сколь­зит, и еже­днев­ный путь ста­но­вит­ся крестным.

— А тут у нас один нищий обыч­но сто­ял — поэт, ода­рен­ный! — про­дол­жа­ет отец Павел. — Я ему гово­рю: ты мне свои сти­хи пере­пи­ши, я их издам. Обе­щал-обе­щал… Умер.

Мы под­хо­дим к воро­там. Тем­но, свет от фона­ря выхва­ты­ва­ет голо­но­гие дере­вья, голо­вы нищих, кре­сты Миро­но­сиц­ко­го клад­би­ща… Мы еще не зна­ем, что отец Павел будет похо­ро­нен тут же, у сте­ны сво­ей церк­ви — отсю­да нале­во и чуть выше, на холм.

— А вы про­бо­ва­ли чифирь? — вне­зап­но спра­ши­ва­ет свя­щен­ник. — Мы в лаге­ре, быва­ло, пили. Очень согре­ва­ет. Как водка.

* * *

Поп, быв­ший зэк, сын и внук репрес­си­ро­ван­ных, рус­ский немец, ино­гда оши­боч­но при­ни­ма­е­мый за еврея, — отец Павел вхо­дил во все соци­аль­ные груп­пы, кото­рые гна­ла и гно­би­ла совет­ская власть.

Сна­ча­ла она выре­за­ла его семью. Деда-поме­щи­ка рас­стре­ля­ли в 1938‑м, дед — пол­ков­ник цар­ской армии без сле­да сги­нул в 1917‑м. Отца, акте­ра теат­ра в Ива­но­ве, аре­сто­ва­ли и рас­стре­ля­ли в 1942‑м («в слу­чае при­хо­да нем­цев пла­ни­ро­вал захва­тить власть над всем искус­ством Ива­нов­ской обла­сти»). Мать, тоже актри­су, высла­ли в Казахстан.

К Богу отец Павел при­шел в 13. Слу­жить начал под Кара­ган­дой: «Мы все там были ссыль­ные, и при­хо­жане, и я». В 1969 году моло­до­го свя­щен­ни­ка поса­ди­ли. На деле — за слу­же­ние и стро­и­тель­ство церк­ви, офи­ци­аль­но — за то, что писал анти­со­вет­ские сти­хи и при­пи­сы­вал их извест­ным авто­рам. К при­ме­ру — без шуток! — напи­сал поэ­му «Рек­ви­ем» и при­пи­сал ее Анне Ахматовой.

О лаге­ре отец Павел рас­ска­зы­вал без­злоб­но и весе­ло, госу­дар­ство вос­при­ни­мал как без­ли­кий, лежа­щий вне добра и зла меха­низм: «Что тут поде­ла­ешь, сей­час тоже мно­го наро­да сидит, мас­шта­бы вполне соот­вет­ству­ют бреж­нев­ско­му вре­ме­ни. Циниз­ма боль­ше, агрес­сии мень­ше. Нет, бить там все рав­но будут. Госу­дар­ство — это ж аппа­рат насилия».

* * *

Мы едем домой со служ­бы. Свя­щен­ник с явным удо­воль­стви­ем ведет ста­рую «Вол­гу»: про­ез­жа­ет через мост с видом на купо­ла хра­ма Псков­ско­го крем­ля (там сидят его про­тив­ни­ки из епар­хии), мимо зда­ния адми­ни­стра­ции, где в пере­строй­ку бал­ло­ти­ро­вал­ся в Вер­хов­ный совет СССР (не про­пу­сти­ла пар­тий­ная комис­сия), затя­ги­ва­ет лагер­ную пес­ню. Голос высо­кий, хоро­шо постав­лен­ный, какой-то пра­виль­ный. Мы допы­ты­ва­ем­ся, чьи это сло­ва, пока не пони­ма­ем, что — его самого.

— Вы иди­те на кух­ню чай пить, — уже у дома гово­рит отец Павел. — А я пой­ду рясу сни­му. И ногу заодно.

Маша

День начал­ся со скандала.

— Зачем ста­ри­ка про­гна­ла? — вор­чит Вера Михай­лов­на на дочь Машу. — В празд­ник при­шел, еды про­сил. Кто в празд­ник стран­ни­ка голод­но­го прогоняет?

Маша отвер­ну­лась, загре­ме­ла кастрю­ля­ми — оби­де­лась. Вовсе она и не жад­ни­ча­ла, про­сто испу­га­лась незна­ко­мо­го лица, боро­ды, запа­ха, вот и захлоп­ну­ла перед нищим дверь.

Вооб­ще-то Маше уже за 50. В дет­стве она пере­бо­ле­ла менин­ги­том, остав­шись ребен­ком на всю жизнь. Как непо­слуш­ный доб­рый ребе­нок, бро­са­ет­ся навстре­чу при­шед­шим, вме­ши­ва­ет­ся в раз­го­во­ры, драз­нит собак, роня­ет вещи.

…Днем семья соби­ра­ет­ся на рож­де­ствен­ский празд­ник, и я обна­ру­жи­ваю Машу на чер­да­ке. Сняв свой обыч­ный халат и сжав­шись от напря­же­ния, она непо­слуш­ны­ми рука­ми пыта­ет­ся застег­нуть юбку, бес­по­мощ­но раз­во­дит рука­ми. Чер­ная юбка кажет­ся совсем вет­хой, несколь­ко пуго­виц отле­те­ли. От тка­ни пах­нет потом, сыро­стью, ста­ро­стью, пылью. Почти обняв Машу, я засте­ги­ваю юбку, поче­му-то испы­ты­вая неж­ность, как рядом с бес­по­мощ­ным ребен­ком. Юбка под­да­ет­ся, я завя­зы­ваю на шее Маши про­стень­кие дет­ские бусы (пода­рок при­хо­жан), и она вос­тор­жен­но при­жи­ма­ет­ся ко мне, креп­ко, с силой взрос­ло­го чело­ве­ка, обхва­ты­ва­ет руками.

Вни­зу нас уже ищут, крик матуш­ки раз­но­сит­ся по все­му дому.

— Идем, Маша, идем, — я беру ее за руку и чув­ствую, как она дро­жит. — Дав­но не выхо­ди­ли из дома?

Маша при­жи­ма­ет­ся ко мне еще силь­нее, рас­те­рян­но ози­ра­ет­ся, и вдруг, услы­шав вни­зу голос отца Пав­ла, бро­са­ет­ся к нему вниз по лест­ни­це, рас­ста­вив руки, как боль­шая чер­ная птица.

…Маша ока­жет­ся пер­вой, кто уви­дит убий­ство отца Пав­ла. Как рас­ска­жет Вера Михай­лов­на, с кри­ком: «Папу заре­за­ли» — она выбе­жит из дома. На похо­ро­нах я ее не заста­ну: эпи­леп­сия, кото­рой Маша стра­да­ла с дет­ства, воз­об­но­вит­ся, и ее отпра­вят в боль­ни­цу. Съе­моч­ная груп­па Пер­во­го кана­ла сни­мет интер­вью, где Маша фана­тич­но твер­дит все­го одну фра­зу: «Я к папе хочу».

«Мои сокровища»

— Мы же вос­ста­нав­ли­ва­ем цер­ков­ные руи­ны. Имбе­цил — та же руина…

Мы сидим на кухне. Позд­но, на служ­бу вста­вать в шесть, но отец Павел, увлек­шись, рас­ска­зы­ва­ет о детях.

Мно­го лет с кон­ца 80‑х Адель­гейм, тогда — насто­я­тель церк­ви Апо­сто­ла Мат­фея в деревне Пис­ко­ви­чи под Пско­вом, брал на вос­пи­та­ние боль­ных детей. Сна­ча­ла посе­лил в цер­ков­ном доме под­рост­ко­в­дет­до­мов­цев, кото­рых долж­ны были отпра­вить в дом инва­ли­дов. Затем — еще несколь­ко. А потом дет­ские дома ста­ли отда­вать ему самых тяже­лых: оли­го­фре­нов, имбе­ци­лов… 15 детей, кото­рые без него сги­ну­ли бы в интер­на­тах навсегда.

Свя­щен­ник пере­ехал в дет­ский дом сам: днем вел служ­бы и заве­до­вал дву­мя при­хо­да­ми, по вече­рам про­ве­рял уро­ки и раз­ни­мал ссо­ры. Завел ого­род, открыл в под­ва­ле дома малень­кую свеч­ную мастер­скую, что­бы вырос­шим детям было чем зара­ба­ты­вать. Когда дети вырас­та­ли, выби­вал квар­ти­ры, помо­гал вести нор­маль­ную, слов­но нет ника­ко­го диа­гно­за, жизнь.

Полу­ча­лось не все­гда. Выбро­шен­ные во взрос­лую жизнь, при­вык­шие к забо­те дети теря­лись. Несколь­ко чело­век спи­лись, один стал вором. Но боль­шин­ство заве­ли семьи, роди­ли детей и оста­лись в поле отца Пав­ла на всю жизнь.

— Смот­ри­те, мои сокро­ви­ща! — отец Павел вска­ки­ва­ет, под­пры­ги­вая на одной ноге, скры­ва­ет­ся в каби­не­те, воз­вра­ща­ясь с огром­ной пап­кой. Внут­ри — доку­мен­ты детей, собран­ные за мно­го лет. Копии пас­пор­тов, орде­ра на квар­ти­ры, пере­пис­ка с чинов­ни­ка­ми… Адель­гейм доволь­но про­во­дит рукой по кар­то­ну, гла­дит имена.

— Это вы про бума­ги или детей?

— Я? И про бума­ги. И про детей.

Маленькая церковь

В уют­ном доме Адель­гей­мов все­гда сто­ял шум: лая­ли соба­ки, зво­нил теле­фон, сто­ло­ва­лись гости, буль­ка­ли на пли­те кастрюли. При­хо­ди­ли за едой, одеж­дой, день­га­ми, но чаще — за разговором.

Дистан­ция, кото­рую дер­жал отец Павел с людь­ми, рав­ня­лась ширине сто­ла на его кухне. Дру­гих огра­ни­че­ний не было: ни в мыс­ли, ни в темах. Эта же дистан­ция ока­за­лась меж­ду ним и убийцей.

Вера Михай­лов­на до сих пор назы­ва­ет убий­цу «Сере­жа»: 26-лет­ний моск­вич Сер­гей Пче­лин­цев, как и мно­гие, при­шел в дом с ули­цы и про­жил три дня. Вел себя неесте­ствен­но, нерв­ни­чал, ино­гда исче­зал. По сло­вам Веры Михай­лов­ны, ни ей, ни отцу Пав­лу гость не понра­вил­ся, но нико­му не при­шло в голо­ву попро­сить его уехать. В вечер убий­ства, сидя на кухне, отец Павел рас­ска­зы­вал Сере­же о Мои­сее и спе­ци­аль­но пошел в каби­нет за фото­гра­фи­ей его ста­туи рабо­ты Мике­лан­дже­ло — как зимой он ухо­дил в каби­нет, что­бы при­не­сти мне то, чем хотел поде­лить­ся: сти­хи Риль­ке, Клай­ва Лью­и­са, Тома­са Манна.

Кни­га с Мои­се­ем на облож­ке так и оста­лась лежать на кухне: Сере­жа схва­тил нож, уда­рил отца Пав­ла в серд­це и выско­чил из дома. Свя­щен­ник умер сразу.

* * *

…Январь, день. В церк­ви Жен-миро­но­сиц холод­но и без­люд­но. Высо­кий купол закоп­тил­ся, побел­ка облу­пи­лась, на иконе виден след от пома­ды, от опав­ших буке­тов тянет­ся запах гни­е­ния. Тихая и пустая, цер­ковь похо­жа на обыч­ный дом — дом Адель­гей­ма, ско­рее всего.

Я пред­став­ляю эту малень­кую, ста­рую, покры­тую копо­тью цер­ковь, на кото­рую всей махи­ной нава­ли­ва­ет­ся дру­гая: мощ­ная, силь­ная, покры­тая позо­ло­той. У малень­кой церк­ви нет ника­ких шан­сов отсто­ять себя, но она до кон­ца будет сопро­тив­лять­ся, защи­щая все живое и под­лин­ное, что может быть в вере, про­по­ве­до­вать любовь и сво­бо­ду там, где гово­рят о послу­ша­нии и единстве.

* * *

В сле­ду­ю­щий раз я попа­ла сюда уже в день похо­рон отца Пав­ла. Двор церк­ви был полон людь­ми. Сте­ной окру­жа­ли выне­сен­ный во двор гроб, тол­пи­лись на ули­це, раз­бре­лись по все­му Миро­но­сиц­ко­му клад­би­щу… Поез­да в Псков были запол­не­ны палом­ни­ка­ми, оче­редь из жела­ю­щих попро­щать­ся выстро­и­лась с ночи. Никто из вер­хуш­ки епар­хии не пришел.

После похо­рон я при­е­ха­ла пого­во­рить об отце Пав­ле к его дру­гу, отцу Сер­гию Гань­ков­ско­му. Он вспом­нил, как в сере­дине 70‑х, вре­мя мас­со­вых аре­стов свя­щен­ни­ков, гово­рил Адель­гей­му, что боит­ся аре­ста, пыток, смер­ти, боит­ся выдать КГБ сво­их прихожан.

— Отец Павел ска­зал мне тогда: «Успо­кой­ся. Ты нико­го не сдашь. Когда бьют, сна­ча­ла тер­пишь. Потом не можешь гово­рить. Потом про­сто теря­ешь созна­ние». И отшу­тил­ся: «И вооб­ще, уме­реть в сво­ей посте­ли — это так буржуазно…»

Фото Васи­лия ПОПОВА