Про одно стихотворение.

35 лет назад, 4 нояб­ря 1978 года, два моло­дых куй­бы­шев­ца пыта­лись взо­рвать бюст мини­стра обо­ро­ны СССР Дмит­рия Устинова…

Заклю­чен­но­го Ива­на, или, как гово­ри­ли в зоне, «граж­да­ни­на осуж­ден­но­го», потре­бо­вал к себе началь­ник коло­нии. Иван сидел уже несколь­ко лет. Перм­ская 35‑я была осо­бым местом заклю­че­ния. Хотя все тюрь­мы и лаге­ря в Совет­ском Сою­зе были в веде­нии МВД, эта кури­ро­ва­лась «кон­то­рой». Так назы­ва­ли толь­ко одно ведом­ство – КГБ. Кура­то­ры появ­ля­лись в зоне раза два в год, про­во­ди­ли бесе­ды с заклю­чен­ны­ми, наблю­да­ли за про­цес­сом исправ­ле­ния контингента. 

Иван Изве­ков. 2005 год. Фото­гра­фия из архи­ва автора.

А он, этот самый «кон­тин­гент», был не про­стой. Это и Вла­ди­мир Буков­ский, кото­ро­го поме­ня­ли затем на Луи­са Кор­ва­ла­на, и свя­щен­ник Глеб Яку­нин, впо­след­ствии депу­тат Госу­дар­ствен­ной думы, и Натан Щаран­ский, буду­щий министр тру­да Изра­и­ля. Сиде­ли и ста­ри­ки – быв­шие поли­цаи, и моло­дые сол­да­ты – «пере­беж­чи­ки», соску­чив­ши­е­ся по родине и вер­нув­ши­е­ся домой, что­бы полу­чить по 10–12 лет за изме­ну. Таких в зоне назы­ва­ли «под­бе­ре­зо­ви­ка­ми». Соску­чил­ся по берез­кам – вот и получай. 

А Иван в 1978 году с това­ри­щем взры­вал памят­ник мини­стру обо­ро­ны Д.Ф. Усти­но­ву, что на Самар­ской пло­ща­ди. На ули­це было холод­но, ноябрь все-таки, пред­две­рие оче­ред­ной годов­щи­ны Октябрь­ской рево­лю­ции. Мили­ци­о­нер, при­смат­ри­вав­ший за пло­ща­дью, оста­вив свой пост, ушел пить вод­ку где-то побли­зо­сти, здо­ро­во потом об этом пожа­лев. Сре­ди ночи гро­мых­ну­ло так, что повы­ле­та­ли окна в домах вокруг пло­ща­ди, неко­то­рые жите­ли бро­си­лись к радио­при­ем­ни­кам, думая, что нача­лась война.

Вско­ре Иван ушел в армию, а то, что их могут най­ти и аре­сто­вать, не при­хо­ди­ло ему в голо­ву. Служ­ба нача­лась в Сара­то­ве, слу­жил он хоро­шо, худож­ни­чал в клу­бе, дис­ци­пли­ну не нару­шал ещё и пото­му, что непо­сред­ствен­ный началь­ник обе­щал уволь­не­ние на двое суток, когда при­е­дет девушка.

Неожи­дан­но моло­до­го бой­ца Ива­на вызва­ли к коман­ди­ру пол­ка. В каби­не­те сидел еще какой-то капи­тан, впо­след­ствии ока­зав­ший­ся началь­ни­ком гауптвахты.

- Ну что, рядо­вой Изве­ков, – начал ком­пол­ка, – как вы служите?

- Хоро­шо слу­жу, това­рищ полковник.

- И нака­зы вам дава­ли, что­бы слу­жи­ли хоро­шо, и при­ся­гу вы при­ни­ма­ли, а слу­жи­те отвра­ти­тель­но. Наши офи­це­ры виде­ли вас в самоволке.

- Это ошиб­ка, това­рищ пол­ков­ник, я не был в само­вол­ке, – созна­вая свою право­ту, заявил Иван. Хотя удив­ля­ло и насто­ра­жи­ва­ло то, что об этом гово­рил сам коман­дир полка.

- Так вы отрицаете?

- Да, отрицаю.

- И в само­воль­ной отлуч­ке не находились?

- Не находился.

- Что же, тогда я вам объ­яв­ляю 10 суток гаупт­вах­ты за то, что не сознаетесь.

На «губе» Ива­на поме­сти­ли в отдель­ную каме­ру, всех выво­ди­ли на рабо­ту, его – нет. На тре­тий или чет­вер­тый день их в каме­ре ста­ло двое. Новый сока­мер­ник ска­зал, что у него обна­ру­жи­ли куре­во и поэто­му пере­се­ли­ли в каме­ру поху­же, к Ива­ну. Теперь мож­но было хотя бы пого­во­рить. Они и раз­го­ва­ри­ва­ли. На вто­рой день сока­мер­ник спро­сил, вро­де бы невзна­чай: «Ты вот, гово­ришь, из Куй­бы­ше­ва. Там у вас какие-то взры­вы были?» Теперь до Ива­на ста­ло отчет­ли­во дохо­дить то, с чем он никак не хотел мириться.

Про­шло десять дней. Вме­сто осво­бож­де­ния Ива­ну доба­ви­ли еще столь­ко же, за то, что «не при­зна­ет себя само­воль­щи­ком». На три­на­дца­тый день по гаупт­вах­те пополз­ли слу­хи, что при­е­ха­ло началь­ство, заклю­чен­ным при­ка­за­ли вый­ти и постро­ить­ся. Сто­я­ла мяг­кая зим­няя пого­да. Вет­ра не было. Огром­ные сне­жин­ки лени­во пада­ли на зем­лю. Перед стро­ем сто­я­ли все пол­ко­вые коман­ди­ры и двое в штат­ском. Они-то и подо­шли к Ива­ну – в пыжи­ко­вых шап­ках, рас­стег­ну­тых зим­них паль­то, с мохе­ро­вы­ми шарфами.

- Вы из Куй­бы­ше­ва? – спро­си­ли Ивана.

- Да, из Куйбышева.

- И мы отту­да. Ну что, поехали.

Армия для Ива­на закон­чи­лась. В воен­ном биле­те, там, где ста­вит­ся отмет­ка о демо­би­ли­за­ции, появи­лась запись, как и поло­же­но, с под­пи­сью и вой­ско­вой печа­тью: «Исклю­чен из спис­ков части».

Почти год шло след­ствие, вклю­чав­шее экс­пер­ти­зу на вме­ня­е­мость в инсти­ту­те име­ни Серб­ско­го. В Москве Иван «про­жи­вал» в Лефор­то­во, сидел в одной каме­ре с дирек­то­ром «Мос­ры­бы». «Мне не о чем жалеть, – гово­рил он Ива­ну, – пожил я заме­ча­тель­но». При­го­во­ри­ли дирек­то­ра к расстрелу.

Ива­ну дали восемь лет и отпра­ви­ли в Пермь в отдель­ной клет­ке сто­лы­пин­ско­го ваго­на. Так было поло­же­но с его ста­тьей. Кон­вой попро­сил раз­ре­ше­ния поме­стить к нему дво­их, дру­гие клет­ки были пере­пол­не­ны. Иван согла­сил­ся. Когда мате­рый уго­лов­ник узнал, по какой ста­тье тот осуж­ден, вызвав сту­ком по двер­ной решет­ке охран­ни­ка, при­нял­ся бла­го­да­рить его за то, что с «таким чело­ве­ком посадил». 

Подель­ник Ива­на по взрыв­но­му делу был при­знан невме­ня­е­мым и ото­слан в Казан­скую спец­ле­чеб­ни­цу УВД до выздо­ров­ле­ния. Там тоже собра­лись не про­стые паци­ен­ты, доста­точ­но вспом­нить гене­ра­ла Григоренко.

Вызвав­ший Ива­на началь­ник коло­нии встре­тил его вопросом:

- Что, хоти­те задер­жать­ся у нас еще на несколь­ко лет? Добав­ку к сро­ку желаете?

- А что слу­чи­лось, граж­да­нин пол­ков­ник? – задал встреч­ный вопрос Иван.

- Да, соб­ствен­но, ниче­го не слу­чи­лось, – язви­тель­но отве­тил началь­ник, – сти­хи вот пише­те, направ­лен­ные на под­рыв строя. И пыта­е­тесь послать их по почте, мож­но ска­зать, размножаете.

Перед ним на сто­ле лежа­ло неот­прав­лен­ное пись­мо Ива­на. В пись­ме было сти­хо­тво­ре­ние, кото­рое началь­ник посчи­тал настоль­ко кра­моль­ным, что решил лич­но разо­брать­ся, не пере­да­вая пись­ма сра­зу кура­то­рам из КГБ.

- Вы мне льсти­те, граж­да­нин пол­ков­ник, счи­тая меня авто­ром, – ска­зал Иван.

- Я нико­му не льщу! Про­сто кто-то нары­ва­ет­ся на боль­шие непри­ят­но­сти, а посколь­ку сти­хо­тво­ре­ние в вашем пись­ме и напи­са­но вашей рукой, то на непри­ят­но­сти напра­ши­ва­е­тесь имен­но вы. Все ясно?

- Да нет же, граж­да­нин пол­ков­ник, это не мое стихотворение.

— Это не важ­но, глав­ное – вы пере­пи­са­ли его сво­ей рукой.

— В нашей биб­лио­те­ке, из кни­ги, кото­рая сто­ит на полке…

- На какой пол­ке? – не понял полковник.

- На биб­лио­теч­ной, а кни­га назы­ва­ет­ся «Запад­но­ев­ро­пей­ская поэ­зия 20 века» и вхо­дит в 200-том­ную «Биб­лио­те­ку все­мир­ной литературы».

- И что? – пол­ков­ник пока еще не въез­жал в ситуацию.

- Так вот, это сти­хо­тво­ре­ние напи­сал извест­ный австрий­ский поэт-анти­фа­шист Карл Кра­ус. Назы­ва­ет­ся оно «Детер­ми­низм».

- Что это за назва­ние такое? – вни­ма­тель­но слу­шая, спро­сил полковник.

- Ну, при­чин­но-след­ствен­ная связь, – пояс­нил Иван, – пло­хо отто­го, что у вла­сти фаши­сты. Это же про гит­ле­ров­скую Гер­ма­нию написано.

- Так! При­не­сти сюда кни­гу! – при­ка­зал опе­шив­ший пол­ков­ник сидев­ше­му рядом зам­по­ли­ту, кото­рый не успел еще при­нять уча­стие в беседе.

Слег­ка шеве­ля губа­ми, пол­ков­ник изум­лен­но читал напе­ча­тан­ное сти­хо­тво­ре­ние, срав­ни­вая с тем, в пись­ме. Про­чи­тав, неко­то­рое вре­мя мол­чал, обду­мы­вая, веро­ят­но, свой вердикт.

- Так! – заявил он после пау­зы, – пись­мо с таким сти­хо­тво­ре­ни­ем не пойдет!

- А поче­му? – попы­тал­ся выяс­нить Иван.

- Я ска­зал не пойдет!

- Его могут невер­но понять, – вме­шал­ся замполит.

Пол­ков­ник мет­нул в его сто­ро­ну раз­дра­жен­ный взгляд. «Невер­но понять!» Так они с зам­по­ли­том были пер­вые, кто вот так понял, и в резуль­та­те ока­за­лись в комич­ной ситу­а­ции, да еще перед моло­день­ким заклю­чен­ным, кото­рый еле сдер­жи­вал улыбку. 

- Всё! Сво­бод­ны! – нерв­но при­ка­зал Ива­ну пол­ков­ник. Обра­ще­ние к заклю­чен­ным было исклю­чи­тель­но на «вы».

Пись­мо изъ­яли. Кни­га так­же не вер­ну­лась в биб­лио­те­ку. Неслож­ное сти­хо­тво­ре­ние Иван запом­нил. Когда он вер­нул­ся в янва­ре 1985, оно не поте­ря­ло сво­ей актуальности.

Нету мас­ла, доро­ги овощи,

кар­тош­ку – по мно­гу часов ищи,

яйца – до желуд­ка недоводимы.

Не хле­бом еди­ным – а что же едим мы?

Элек­три­че­ство надо беречь.

Печь без дров, зато в кране – течь.

Вви­ду посто­ян­ных пере­бо­ев в снабжении

нуж­ны запа­сы. Чего? Терпения.

Куре­ние – запре­щен­ный порок.

Мыла – на город один кусок;

есть подо­зре­ние, что Пилату

мыло везут во дво­рец по блату.

Есть ботин­ки, но без шнурков,

кофе без кофе­и­на, кот­ле­ты – не из коров.

Бума­ги в обрез, и она опечатана.

Ничто не может быть напечатано.

Госу­дар­ствен­ный строй могуч.

Невы­но­си­мо воня­ет сургуч.

Идет побе­до­нос­ное наступление,

поэто­му эми­гра­ция – преступление.

Все это ясно без лиш­них слов.

Тем более что за сло­ва сажают.

Тем более что нас уважают.

Мы воору­же­ны до зубов. 

Нико­лай Епифанов.