Леонид Немцев: «Мне хочется понять современного читателя»

В кон­це мар­та в гале­рее «Новое про­стран­ство», рас­по­ло­жен­ной в зда­нии Самар­ской област­ной биб­лио­те­ки, состо­я­лись живые чте­ния. Писа­тель и уче­ный, доцент кафед­ры лите­ра­ту­ры Самар­ской ака­де­мии куль­ту­ры и искусств Лео­нид Нем­цев пред­ло­жил слу­ша­те­лям свой роман «Две Юлии», вошед­ший в 2013 году в спи­сок пре­тен­ден­тов на пре­стиж­ную лите­ра­тур­ную пре­мию «Наци­о­наль­ный бест­сел­лер». Читал сам автор. Об этом романе, о чте­ни­ях и о мно­гом дру­гом «Новая в Повол­жье» бесе­ду­ет с Лео­ни­дом Немцевым.

Часто, гор­дясь кра­со­та­ми род­но­го горо­да, мы не осо­зна­ем, что Сама­ра до сих пор, несмот­ря на все чинов­ни­чье-бюро­кра­ти­че­ские про­дел­ки, оста­ет­ся и будет оста­вать­ся одним из интел­лек­ту­аль­ных и куль­тур­ных цен­тров Рос­сии. Лео­нид Нем­цев, его твор­че­ство, его роман «Две Юлии», высо­ко оце­нен­ный кри­ти­ка­ми — одно из дока­за­тельств тому.

- Лео­нид, как автор, ска­жи­те — о чем, по-ваше­му, роман «Две Юлии»?

- О памя­ти и вооб­ра­же­нии. Об инди­ви­ду­аль­ном сча­стье. О воз­мож­но­стях про­зы. О поэ­зии как есте­ствен­ном про­яв­ле­нии разу­ма в чело­ве­ке. О замед­ле­нии вре­ме­ни в созна­нии. Это роман сра­зу о мно­гом, и его темы кажут­ся мне близ­ки­ми к рас­кры­тию имен­но пото­му, что не рас­смат­ри­ва­ют­ся по отдель­но­сти. Это кни­га о люб­ви того высо­ко­го типа, какой Дан­те испы­ты­вал к Беат­ри­че: вос­хож­де­ние к ней не как к удач­ной исто­рии, а как к един­ствен­ной воз­мож­но­сти духов­но­го спа­се­ния. Мой герой ино­гда быва­ет коми­чен, в кни­ге мно­го по-насто­я­ще­му смеш­ных момен­тов и при­ме­ров доб­рой иро­нии, но целью кни­ги явля­ет­ся при­ход к сча­стью через насто­я­щее про­буж­де­ние разу­ма (не разу­ма софи­ста, эру­ди­та и скеп­ти­ка, а разу­ма как упо­и­тель­но­го мыш­ле­ния в обра­зах). Эта кни­га рабо­та­ет на то, что­бы к сча­стью при­шёл не толь­ко вооб­ра­жа­е­мый герой, а мой насто­я­щий читатель.

- Для чего две Юлии, а не одна?

- Их две как быва­ет две реаль­но­сти в наших пред­став­ле­ни­ях, как внут­рен­нее суще­ство­ва­ние накла­ды­ва­ет­ся на нашу био­гра­фию. Всё было бы про­ще, если бы мы на каж­дом шагу не дела­ли выбор. К тому же это может стать выбо­ром не меж­ду одной любо­вью и дру­гой, а любо­вью – и чем-то ещё. Во внеш­ней сюжет­ной кан­ве рома­на при­чуд­ли­вые фор­мы при­вя­зан­но­сти к двум геро­и­ням пута­ют мое­го героя, в резуль­та­те чего этот роман не ста­но­вит­ся ни рома­ном об «удач­ной» любов­ной исто­рии, ни рома­ном о муках нераз­де­лен­ной люб­ви. Две Юлии мета­фо­ри­че­ски отра­жа­ют две серьез­ные про­бле­мы в созна­нии глав­но­го героя, а это – крат­ко­вре­мен­ная память и непо­ни­ма­ние поэ­ти­че­ской речи. Но кни­га раз­во­ра­чи­ва­ет­ся как запу­ты­ва­ние жиз­нен­ной исто­рии и одно­вре­мен­ное рас­пу­ты­ва­ние сво­е­го суще­ство­ва­ния в мире. И мой стран­ный герой и обе геро­и­ни – всё это дале­ко ухо­дя­щие мета­фо­ры ситу­а­ции совре­мен­но­го чело­ве­ка. И эта ситу­а­ция ред­ко когда рас­смат­ри­ва­лась настоль­ко при­сталь­но и из такой внут­рен­ней глубины.

- Поче­му Юлии? А не Авгу­сти­ны или Эйприл? Какую сим­во­ли­ку вы вкла­ды­ва­е­те в это имя?

- Пред­ло­жен­ные Вами име­на очень хоро­ши, если иметь в виду толь­ко их ассо­ци­а­тив­ную связь с меся­ца­ми. Июль – это как раз месяц мое­го рож­де­ния. Но в этом име­ни (кото­рое в романе за ред­ки­ми исклю­че­ни­я­ми исполь­зу­ет­ся в сво­ей пол­ной фор­ме) есть зна­че­ние пуши­стой вол­ни­сто­сти (из гре­че­ско­го язы­ка), что под­чер­ки­ва­ет жен­ствен­ность его носи­тель­ниц. Мне очень нра­вят­ся зву­ки, кото­рые состав­ля­ют это имя, а посколь­ку роман напи­сан по поэ­ти­че­ским пра­ви­лам, то чета Юлий впле­та­ет­ся в любо­пыт­ные при­клю­че­ния со зву­ком. Уже во вступ­ле­нии гово­рит­ся об осо­бой роли это­го име­ни в повест­во­ва­нии: «Обе они были для меня толь­ко Юли­я­ми. Имя каж­дой из них по отдель­но­сти, начи­ная про­из­но­сить­ся как без­от­чет­ный порыв поце­луя, рас­тво­ря­ет­ся в выдо­хе, буд­то что-то сму­ти­ло целу­ю­ще­го». Если это имя попро­бо­вать заме­нить в тек­сте рома­на, то все фра­зы нач­нут раз­ва­ли­вать­ся, а звук в про­зе – один из сек­ре­тов её пре­ле­сти (как невни­ма­ние к нему – одна из под­спуд­ных при­чин утра­ты чита­тель­ско­го интереса).

- Как бы вы сами опре­де­ли­ли твор­че­ский метод рома­на: пост­мо­дер­низм? Или что-то иное?

- Я рас­смат­ри­ваю пост­мо­дер­низм как часть еди­но­го куль­тур­но­го про­цес­са, кото­рый начат роман­тиз­мом око­ло двух­сот лет назад и сей­час пре­бы­ва­ет в состо­я­нии даже не кри­зи­са, а бес­ко­неч­но­го усе­че­ния «жан­ра». Декла­ри­ру­е­мая борь­ба с фор­мой и пра­ви­ла­ми при­ве­ли к пато­ло­ги­че­ским стра­хам пере­сту­пить услов­ные огра­ни­че­ния. Всё это ста­ло сим­во­лом рево­лю­ци­он­но­сти и назы­ва­ет­ся сво­бо­дой, но мы зна­ем и то, как извра­ти­лись эти­че­ские пред­став­ле­ния за послед­ние две­сти лет. Воз­ник­ла ситу­а­ция как сре­ди уго­лов­ни­ков: ты обя­зан пре­сту­пать зако­ны, но тебе нель­зя быть чест­ным и вели­ко­душ­ным по доб­рой воле, это при­знак сла­бо­сти. Сво­бо­да совре­мен­но­го чело­ве­ка – это точ­но не та сво­бо­да сле­до­ва­ния нрав­ствен­но­му дол­гу как пре­крас­ной музы­ке в душе, о кото­рой нака­нуне роман­тиз­ма гово­рил Кант. Наобо­рот, это сво­бо­да от внут­рен­не­го, тон­ко настро­ен­но­го слу­ха; поня­тие «дол­га» ста­ло поня­ти­ем нена­вист­ным. Эти­ка и эсте­ти­ка все­гда суще­ство­ва­ли в одном поле, их мож­но пере­пу­тать, но нель­зя раз­лу­чить. В ито­ге «бег­ство от сво­бо­ды» кос­ну­лось чув­ствен­но­сти, высо­ты, осмыс­лен­но­сти сло­ва – всё это свя­за­но с нена­вист­ным поня­ти­ем «пафос» (но пафос озна­ча­ет все­го лишь при­да­ние неко­е­го опре­де­лен­но­го настро­е­ния тек­сту, кото­рый в без­лич­ном испол­не­нии мало что зна­чит). В язы­ке и лите­ра­тур­ных при­ё­мах воз­ник­ло столь­ко неглас­ных запре­тов, что лите­ра­ту­ра к наше­му вре­ме­ни страш­но обни­ща­ла. Крат­кость, о кото­рой гово­рит Чехов, нель­зя путать с убо­же­ством. Сей­час же про­ис­хо­дит ими­та­ция речи неко­е­го усред­нен­но­го чело­ве­ка, кото­рый теле­гра­фи­ру­ет кому-то о том, что хотел бы сооб­щить, но ему жал­ко опла­чи­вать каж­дое лиш­нее сло­во. Обе­ща­ние речи вме­сто самой речи – вот суть совре­мен­ной литературы.

Содер­жа­ни­ем мое­го рома­на явля­ет­ся демон­стра­ция забы­той сво­бо­ды в выбо­ре лите­ра­тур­ных при­ё­мов. Это любу­ю­ще­е­ся осво­бож­де­ние таких сло­вес­ных воз­мож­но­стей и таких логи­че­ских ходов, кото­рые спят в рус­ской речи и в глу­бине наше­го духов­но­го опы­та и по како­му-то недо­ра­зу­ме­нию скры­ва­ют­ся, ино­гда как что-то стыд­ное. В нашем мире точ­но так же быва­ет стыд­но пока­зать­ся искрен­ним, веж­ли­вым, поря­доч­ным, на это, ско­рее все­го, посмот­рят косо. Раз­вяз­ная инто­на­ция, лег­кая агрес­сив­ность, горь­ко­ва­тый скеп­сис и без­дум­ное уча­стие в раз­ру­ше­нии все­го само­го цен­но­го, чем хоте­ла бы жить душа, – всё это при­зна­ки есте­ствен­ных про­яв­ле­ний чело­ве­ка во внеш­ней реаль­но­сти, тогда как его внут­рен­няя реаль­ность подав­ле­на и ущерб­на. Но толь­ко изнут­ри начи­на­ет­ся всё самое инте­рес­ное в нашей жиз­ни, – напри­мер, счастье.

Мой герой сам объ­яв­ля­ет себя ущерб­ным, но не зна­ет, что сего­дня при­ня­то закры­вать на это гла­за, что сего­дня совер­шен­но нор­маль­но не пом­нить и не пони­мать пре­крас­ное. Он вооб­ще посто­ян­но забы­ва­ет, в каком узком и при­зем­лен­ном мире живёт. В ито­ге мой герой ста­но­вит­ся настоль­ко одер­жи­мым сво­им изле­че­ни­ем, что вме­сто того, что­бы пони­мать мир, в кото­ром он ока­зал­ся, он по кру­пи­цам созда­ёт совер­шен­но новую счаст­ли­вую реаль­ность. Осо­бен­но­стью этой рабо­ты явля­ет­ся то, что созда­ёт­ся не пре­крас­ная сказ­ка и не «золо­той сон», а имен­но подроб­ное пере­осмыс­ле­ние всех пес­чи­нок, участ­ву­ю­щих в нашей жиз­ни, самое инте­рес­ное – это когда чита­тель может убе­дить­ся, что пере­осмыс­лен­ный мир оста­ет­ся его соб­ствен­ным миром, — реаль­но­стью чита­те­ля, а не реаль­но­стью мое­го героя.

Я не ста­рал­ся опре­де­лить свой метод спе­ци­аль­ным тер­ми­ном. Впро­чем, когда с Сер­ге­ем Рути­но­вым и Андре­ем Тем­ни­ко­вым мы ста­ли изда­вать жур­нал «Белый чело­век», то тогда, в кон­це 90‑х, у нас родил­ся тер­мин кибер­эс­те­тизм, что озна­ча­ет «управ­ля­е­мый (осо­знан­ный) эсте­тизм» (вопре­ки авто­ма­тиз­му, неосо­знан­но­сти и суе­ве­ри­ям совре­мен­ной жиз­нен­ной и твор­че­ской ситу­а­ции). Мне кажет­ся, что наше сего­дняш­нее поло­же­ние сле­ду­ет оце­ни­вать не с пози­ции того, что есть, – а что долж­но быть (и что появ­ля­ет­ся, как толь­ко такая воз­мож­ность допу­ще­на). Совре­мен­ный чело­век дав­но тос­ку­ет по сози­да­тель­но­му, нади­сто­ри­че­ско­му, надвре­мен­но­му искус­ству, какое воз­ник­ло в эпо­ху Воз­рож­де­ния. Роман­тизм сосре­до­то­чен на бес­плод­ном поис­ке вели­чия внут­ри себя, на лож­ном ожи­да­нии и утра­те мира, тогда как есть дру­гой спо­соб – видеть вели­чие мира вне нас и быть при­част­ным ему.

Тай­ной верой всех боль­ших поэтов, назы­ва­ли ли они себя сим­во­ли­ста­ми, има­жи­ста­ми, сюр­ре­а­ли­ста­ми, был «орфизм» – при­мер Орфея, пер­во­го поэта, кото­рый, уйдя от людей, «умяг­чал нрав» (как об этом напо­ми­на­ет О.А. Седа­ко­ва), то есть Орфей не толь­ко успо­ка­и­вал кро­во­жад­ность хищ­ни­ков, но и усми­рял тру­сость бес­силь­ных живот­ных. Это­го как раз не хва­та­ет сей­час – отка­за от агрес­сии, кото­рую пута­ют со сме­ло­стью, и под­лин­но­го твор­че­ско­го бес­стра­шия, какое тре­бу­ет­ся для отста­и­ва­ния луч­ших вещей, и кото­ро­го совсем не нуж­но, что­бы пля­сать на развалинах.

- Как созда­вал­ся роман? Воз­ник­ла ли сна­ча­ла лишь основ­ная сюжет­ная линия, кото­рая ста­ла обрас­тать подроб­но­стя­ми потом, или роман сло­жил­ся сра­зу цели­ком, от пер­во­го до послед­не­го сло­ва? Или сюжет­ная линия вме­сте с подроб­но­стя­ми обра­зо­вы­ва­лась и видо­из­ме­ня­лась по мере напи­са­ния? То есть, кто кого вёл: вы — роман или он — вас?

- Мне захо­те­лось про­чи­тать такую кни­гу, в кото­рой щед­рость была бы глав­ным свой­ством, кото­рая была бы пере­пол­не­на подар­ка­ми, кото­рую мож­но было бы пустить в память, а не торо­пить­ся «вытес­нить» или про­сто лег­ко­мыс­лен­но упу­стить. Это идея кни­ги, кото­рая не про­сто объ­яс­ня­ла бы что-то важ­ное, и не пока­зы­ва­ла бы на него, а выра­щи­ва­ла бы нечто высо­кое в созна­нии чита­те­ля, пита­ясь его надеж­да­ми и вос­по­ми­на­ни­я­ми. Мне хоте­лось, что­бы сло­во было собы­ти­ем и его мож­но было бы полю­бить. И что­бы любовь порож­да­лась через чте­ние, а не была бы демон­стри­ру­е­мым из-за стек­ла чув­ством. Похо­жие кни­ги есть, но их не так уж и мно­го, они в чём-то уста­ре­ва­ют или небреж­но пере­во­дят­ся, поэто­му мне бук­валь­но при­шлось взять­ся за рабо­ту, хотя рань­ше я думал, что вполне буду дово­лен писа­ни­ем сти­хов и рассказов.

Если моя рабо­та име­ет ана­ло­гию с валь­сом, то толь­ко в том, что я ста­рал­ся дири­жи­ро­вать очень акку­рат­но подо­бран­ным оркест­ром, что­бы чита­тель дове­рил­ся рома­ну, кото­рый мог бы его «вести». На роман ушло шесть лет с осе­ни 2004-го года, когда я уви­дел замы­сел куда более раз­ветв­лен­ный и слож­ный (неко­то­рые линии я смог впо­след­ствии пере­стро­ить и сокра­тить без осо­бой боли для все­го орга­низ­ма, ина­че роман стал бы устра­ша­ю­ще объ­ем­ным), — осе­нью 2010 года я поста­вил точ­ку. С тех пор в нём про­ис­хо­дят кос­ме­ти­че­ские прав­ки и уточ­не­ния. И хотя два сло­ва могут пере­кра­сить образ или научить его летать, но суще­ствен­ные исправ­ле­ния закончились.

Одно­ра­зо­вая про­за, кото­рую чита­ют в поез­де, не тре­бу­ет боль­шой рабо­ты, так как дрем­лю­ще­му и утом­лен­но­му доро­гой чита­те­лю доста­точ­но обще­го впе­чат­ле­ния об автор­ской идее. Но в про­зе, к кото­рой хочет­ся воз­вра­щать­ся и с кото­рой мож­но жить, необ­хо­ди­мо все обе­ща­ния выпол­нить. Это и есть основ­ная рабо­та: мно­го­крат­ное пере­кра­и­ва­ние тек­ста, при­мер­ка мно­гих слов и поиск луч­ше­го спо­со­ба пере­да­чи мыс­ли, ради кото­рой сто­ит проснуться.

- Роман в виде руко­пи­си был выдви­нут в 2013 году на пре­мию «Наци­о­наль­ный бест­сел­лер». Как это происходило?

- Роман был выдви­нут Ната­льей Кур­ча­то­вой, петер­бург­ской писа­тель­ни­цей, поэтом и кри­ти­ком. Мы подру­жи­лись с тех пор, как в изда­тель­стве «Лим­бус Пресс» вышел сбор­ник рас­ска­зов Андрея Тем­ни­ко­ва, и она напи­са­ла очень глу­бо­кую рецен­зию на него, а потом захо­те­ла что-то узнать о местах, где он жил до 2006 года, до ухо­да из жиз­ни. На мой роман появи­лась лест­ная и крат­кая рецен­зия чле­на Боль­шо­го жюри Ксе­нии Вен­глин­ской. Ника­ких отри­ца­тель­ных отзы­вов не воз­ник­ло. Но в усло­ви­ях пре­ми­аль­ной «чит­ки», когда чита­ет­ся око­ло соро­ка книг в сжа­тые сро­ки, было бы стран­но, если бы все руки дошли до элек­трон­ной руко­пи­си (а чте­ние с экра­на – не бар­ское дело) – кни­ги, кото­рую невоз­мож­но прой­ти вскользь, настоль­ко кро­пот­ли­во и плот­но она свя­за­на. Осо­бый эффект от рома­на, кото­рый отме­ча­ют мои чита­те­ли – чув­ство потря­са­ю­ще­го замед­ле­ния вре­ме­ни, а как это мож­но объ­еди­нить со спеш­кой и пута­ни­цей сроч­ных впе­чат­ле­ний? Мне кажет­ся, что све­ду­щее жюри долж­но состо­ять из пред­ста­ви­те­лей раз­ных спе­ци­аль­но­стей, там мог­ли бы при­сут­ство­вать не толь­ко воль­ные худож­ни­ки, бло­ге­ры и писа­те­ли, но опыт­ные фило­ло­ги и обя­за­тель­но – меди­ки, есте­ствен­ни­ки, тех­на­ри, у кото­рых, как пра­ви­ло, без­упреч­ный и очень здо­ро­вый худо­же­ствен­ный вкус (пото­му что они уме­ют отно­сить­ся к чужо­му сло­ву с бес­ко­рыст­ной бла­го­дар­но­стью). И самое важ­ное: чте­ние долж­но быть неспеш­ным, на кни­гу – не мень­ше недели.

- Сей­час роман уже издан?

- Роман не издан.

- Если нет, то поче­му, и где мож­но его про­чи­тать целиком?

- Мне было пред­ло­же­но издать роман до 2008 года, но тогда я ещё не закон­чил кни­гу и не мог торо­пить­ся. После кри­зи­са поли­ти­ка изда­тель­ства немно­го изме­ни­лась. На дан­ный момент изда­те­ли не отка­за­лись от жела­ния видеть кни­гу напе­ча­тан­ной, а отло­жи­ли это на какое-то вре­мя. Посколь­ку я не свя­зан ника­ки­ми дого­во­ра­ми, а мои элек­трон­ные чита­те­ли про­дол­жа­ют воз­вра­щать­ся к рома­ну и не отка­за­лись бы полу­чить бумаж­ный экзем­пляр, я даю элек­трон­ную вер­сию всем жела­ю­щим. Зна­ком­ство с рома­ном состо­я­лось уже у трех­знач­но­го чис­ла чита­те­лей (насколь­ко я могу знать по бла­го­дар­но­стям и пере­пис­ке с новы­ми дру­зья­ми), и это толь­ко уси­ли­ло их жела­ние луч­ше разо­брать­ся с кни­гой, когда она будет напе­ча­та­на на бума­ге. Им кажет­ся, что отсроч­ка пуб­ли­ка­ции – недо­ра­зу­ме­ние. Мне кажет­ся, что недо­ра­зу­ме­ни­ем явля­ет­ся вся судь­ба печат­но­го сло­ва в Рос­сии, и моя ситу­а­ция совсем не так тра­гич­на, как, напри­мер, ситу­а­ция Тем­ни­ко­ва (кото­ро­му посвя­щен мой роман) и кото­рый ждал пуб­ли­ка­ции до 48 лет, а на облож­ке кни­ги сто­ит лука­вый вопрос рецен­зен­та: «Где вы пря­та­лись?» Таким, как мы, гораз­до важ­нее пора­до­вать насто­я­ще­го чита­те­ля, а вопро­сы изда­ния поче­му-то направ­ля­ют в дру­гую сторону.

- Как вы оце­ни­ва­е­те отно­ше­ние слу­ша­те­лей к чте­нию вами романа?

- Живое чте­ние состо­я­лось в гале­рее «Новое про­стран­ство» в област­ной биб­лио­те­ке. Это, дей­стви­тель­но, хоро­шее место для худо­же­ствен­ных собы­тий. Работ­ни­ки гале­реи созда­ют в ней вели­ко­леп­ную атмо­сфе­ру. А идея чте­ния воз­ник­ла, когда худож­ник Алек­сей Давы­дов пред­ло­жил сопро­во­дить выстав­ку его уди­ви­тель­ных кар­тин лите­ра­тур­ным твор­че­ством (кро­ме меня в дру­гие дни высту­па­ли поэты и музы­кан­ты, шли пси­хо­ло­ги­че­ские и худо­же­ствен­ные семи­на­ры). Дело ещё и в том, что я писал кни­гу с раз­ных точек зре­ния: мне хоте­лось, что­бы её слож­ный сло­вес­ный мате­ри­ал мог с лег­ко­стью вос­при­ни­мать­ся при чте­нии про себя (это настра­и­ва­ет­ся через несколь­ко минут с нача­ла чте­ния), и что­бы она хоро­шо зву­ча­ла. Вос­при­я­тие на слух мне все­гда каза­лось одним из важ­ных пара­мет­ров встре­чи с тек­стом, я нико­гда не был про­тив аудиок­ниг, и в дет­стве очень любил актер­ское или автор­ское чте­ние на пла­стин­ках и чте­ния по радио. Мои слу­ша­те­ли гово­рят, что эта кни­га – тера­пев­ти­че­ская лабо­ра­то­рия, что она заво­ра­жи­ва­ет и что её хочет­ся слу­шать и доль­ше, чем три часа в день. Но эти чте­ния не встре­ти­ли недо­уме­ния, хотя, конеч­но, мно­гие момен­ты нель­зя понять на слух. Так ино­гда хочет­ся разо­брать по сло­вам пес­ню, кото­рая, тем не менее, остав­ля­ет опре­де­лен­ное впе­чат­ле­ние. Конеч­но, если бы я не про­ве­рил эти эффек­ты зара­нее, я бы вряд ли решил­ся мучить пуб­ли­ку трех­днев­ным чте­ни­ем по три часа. А окру­же­ние кар­тин тоже дела­ло зву­ча­ние рома­на вполне умест­ным, так как живо­пис­ность, чув­ство цве­та и глу­би­на пер­спек­ти­вы – это осо­бые визу­аль­ные радо­сти в «Двух Юлиях».

- Будет ли про­дол­же­ние чтения?

- Девя­ти часов не хва­ти­ло, так что у моих слу­ша­те­лей и у доб­рей­ших работ­ни­ков «Ново­го про­стран­ства» есть жела­ние про­дол­жить чте­ния. Я это­му жела­нию не буду про­ти­вить­ся. Но дата про­дол­же­ния пока неиз­вест­на, она опре­де­лит­ся в нача­ле апреля.

- Авто­ром каких еще худо­же­ствен­ных про­из­ве­де­ний вы явля­е­тесь? Какие жан­ры пред­по­чи­та­е­те? Не хоте­ли нико­гда напи­сать детек­тив или фантастику?

- Роман «Две Юлии» – это явный и под­спуд­ный путь рас­смот­ре­ния мно­же­ства вопро­сов поэ­зии: как её язы­ка, так и осо­бен­но­стей её вос­при­я­тия. Мне кажет­ся, что мно­гие про­бле­мы совре­мен­но­го куль­тур­но­го созна­ния (и про­бле­мы сча­стья, и, напри­мер, само­иден­ти­фи­ка­ции) свя­за­ны с извра­щен­ным пони­ма­ни­ем роли и пути поэ­зии. Как поэт я встре­чал очень мно­го слож­но­стей с самых пер­вых сво­их сти­хов. Меня до сих пор удив­ля­ет, что моя про­за не вызы­ва­ет той агрес­сии и оде­ре­ве­не­ния, кото­рые часто вызы­ва­ли сти­хи. И дело не в пре­сло­ву­той раз­ни­це поэ­ти­че­ско­го и про­за­и­че­ско­го талан­та (хотя бы пото­му, что «Две Юлии» — это пря­мое вопло­ще­ние имен­но поэ­ти­че­ско­го талан­та, и дру­го­го сло­вес­ное искус­ство, соб­ствен­но, не при­зна­ёт). Дело в том, что сти­хи вооб­ще сей­час встре­ча­ют агрес­сию и оде­ре­ве­не­ние. И попыт­ка обой­ти эту реак­цию у мно­гих совре­мен­ных поэтов силь­но изме­ни­ла сами сти­хи, пре­вра­ти­ла их во что-то непо­э­ти­че­ское. О сти­хах не при­ня­то гово­рить: их не при­ня­то обсуж­дать, трак­то­вать, све­рять их пони­ма­ние. Ушла при­выч­ка гово­рить и думать сти­ха­ми, пото­му что утра­че­ны навы­ки заучи­ва­ния их наизусть. Отсю­да и общее обвет­ша­ние памя­ти, как обла­сти сохра­не­ния все­го насто­я­ще­го и под­лин­но­го. Роман «Две Юлии» с его скры­ты­ми цита­та­ми и поэ­ти­че­ским ходом изло­же­ния, по край­ней мере, что-то воз­вра­ща­ет сти­хам, воз­вра­ща­ет зна­ние об их ценности.

Кро­ме сти­хов, я все­гда писал рас­ска­зы. Фан­та­сти­ка в них есть, но это не фан­та­сти­ка науч­но­го пла­на, а фан­та­сти­ка поэ­ти­че­ско­го вооб­ра­же­ния. В одном из ран­них рас­ска­зов созна­ние героя пере­се­ля­ет­ся в дру­го­го чело­ве­ка, а в одном из послед­них – герой стро­ит отно­ше­ния со сво­им соб­ствен­ным при­зра­ком из более счаст­ли­вой реальности.

Что каса­ет­ся детек­ти­ва, то как жанр интел­лек­ту­аль­но­го рас­сле­до­ва­ния он мне нра­вит­ся. Любая хоро­шая кни­га – это напря­жен­ное рас­сле­до­ва­ние каких-то жиз­нен­ных обсто­я­тельств, линий судь­бы или чело­ве­че­ских отно­ше­ний. Но вопро­сы «нуа­ра», убийств или вити­е­ва­тых пре­ступ­ле­ний мне не инте­рес­ны толь­ко пото­му, что я могу поз­во­лить себе ими не зани­мать­ся. Ста­рый детек­тив как рас­сле­до­ва­ние, кото­рое совер­ша­ет сам чита­тель, был бы инте­ре­сен, но почти уже невоз­мо­жен. Нуж­но все объ­яс­нить, сде­лать чита­те­ля толь­ко сви­де­те­лем рас­сле­до­ва­ния, так как сам он думать не хочет. Мне кажет­ся, что где-то зре­ет тай­на о глу­бо­ком утом­ле­нии чело­ве­ка от таких тем. Сна­ча­ла нуж­на реани­ма­ция поэ­зии как одно­го из неза­ме­ни­мых пара­мет­ров чело­ве­че­ско­го мыш­ле­ния. А потом мож­но будет сно­ва вер­нуть­ся к раз­ным спо­со­бам при­ме­не­ния это­го параметра.

- Баналь­ный вопрос: какие лите­ра­тур­ные про­из­ве­де­ния ока­за­ли вли­я­ние на ваше миро­вос­при­я­тие? Ваши люби­мые авто­ры? Когда вы сами нача­ли писать впер­вые и что это было?

- Миро­вос­при­я­тие – вопрос слиш­ком внут­рен­не­го свой­ства. Мы откры­ва­ем себя не в том, что вычи­ты­ва­ем себя в кни­гах, а в том, что узна­ем в кни­гах свои под­лин­ные чер­ты. Гово­рить обо всех доро­гих для меня писа­те­лях дол­го. Вот, напри­мер: толь­ко для «Двух Юлий» важ­ным ока­зал­ся доволь­но боль­шой ряд писа­те­лей (не всех, кого я дер­жу в созна­нии): этот роман похож по духу на «Вос­пи­та­ние чувств» Гюста­ва Фло­бе­ра и «Испо­ведь сына века» Аль­фре­да де Мюс­се, есть что-то созвуч­ное Прусту, но ещё боль­ше ему близ­ки «Запис­ки Маль­те Бриг­ге» Риль­ке; язык и строй мыс­ли Пуш­ки­на – замет­ные герои рома­на (я уве­рен, что Пуш­кин – камер­тон рус­ской про­зы, и обой­ти эту настрой­ку не про­сто невоз­мож­но, это пре­ступ­но во всех отно­ше­ни­ях); Лев Тол­стой и Чехов – важ­ные вдох­но­ви­те­ли. Шатоб­ри­ан, Ало­изи­юс Бер­тран, Мал­лар­ме – неко­то­рые из явных дру­зей. В романе осо­бую роль игра­ет сто­ро­на внут­рен­них раз­ду­мий, и это вос­по­ми­на­ние о том, какую роль для меня игра­ло чте­ние Мон­те­ня, кото­ро­го я открыл доволь­но рано, лет с деся­ти, и кото­ро­го посто­ян­но читал. И вот, про­хо­дя этот ряд писа­те­лей, мы узна­ём Набо­ко­ва, встре­ча с кото­рым была для меня одной из самых важ­ных встреч в жиз­ни, и по твор­че­ству кото­ро­го я писал дис­сер­та­цию. Сле­ду­ет ска­зать, что изу­че­ние искус­ства Набо­ко­ва поз­во­ли­ло мне избе­жать пря­мых заим­ство­ва­ний и раз­ви­вать то, что он ещё поз­во­лил раз­вить. Но когда я объ­еди­няю в тек­сте иро­нич­ность Пуш­ки­на, точ­ность Чехо­ва, тру­до­лю­бие Фло­бе­ра и вни­ма­тель­ность Мон­те­ня, то может вый­ти что-то очень похо­жее на Набо­ко­ва, хотя это писа­тель тако­го уров­ня, кото­ро­го невоз­мож­но про­сто так сти­ли­сти­че­ски повторить.

Писать я начи­нал в девять лет с неук­лю­жей тра­ге­дии в шекс­пи­ров­ском духе (пять актов уме­сти­лись в одну тет­рад­ку). С тех пор писал сти­хи и про­зу. Лет в шест­на­дцать сти­хи ста­ли полу­чать­ся, а годам к два­дца­ти пяти нача­ла уда­вать­ся и про­за (это нор­маль­ный путь для про­зы, её осво­е­ние и поиск сти­ля зани­ма­ет очень мно­го вре­ме­ни). Для меня удач­но напи­сан­ная вещь – это то, что, как посла­ние в бутыл­ке, через несколь­ко лет спа­са­ет само­го авто­ра от отча­я­ния и забве­ния счаст­ли­вых сто­рон жиз­ни. Если это спа­са­ет авто­ра, то может спа­сти кого-то ещё.

- Нет ли у вас писа­тель­ской болез­ни «боязнь чисто­го листа»?

- Такой бояз­ни у меня нет, хотя нет и гра­фо­ма­нии (от чего я бы, чест­но гово­ря, не отка­зал­ся). Я запи­сы­ваю то, что дол­го вына­ши­ва­ет­ся в голо­ве, когда роды уже неиз­беж­ны. Страх «чисто­го листа» про­ис­хо­дит от жела­ния писать набе­ло, то есть не испач­кать лист чем-то несу­ще­ствен­ным. Я знаю, что набе­ло писать не полу­чит­ся, зато потом при­дёт момент слад­кой прав­ки, когда чер­но­вой эскиз обре­тет гар­мо­нич­ные фор­мы и обрас­тет дета­ля­ми, кото­рые необ­хо­ди­мы ему для пол­но­цен­ной жиз­ни, как нер­вы и сухо­жи­лия. Мне кажет­ся очень стран­ным, когда на волю под видом пол­но­прав­ных чле­нов обще­ства выпус­ка­ют гомун­ку­лу­сов с недо­ро­щен­ны­ми щека­ми и про­зрач­ны­ми реб­ра­ми, не гово­ря уж о том, что они, как пра­ви­ло, не носят штанов.

- Соби­ра­е­тесь ли вы писать про­дол­же­ние «Две Юлии» или в пла­нах что-то совер­шен­но иное?

- Про­дол­же­ние «Двух Юлий» не кажет­ся мне необ­хо­ди­мым, хотя мно­гих геро­ев хоте­лось бы уви­деть взрос­лы­ми (в романе дей­ству­ют сту­ден­ты пер­во­го-вто­ро­го кур­сов). Думаю, от мно­гих идей и черт пер­со­на­жей мне не удаст­ся дале­ко уйти. У меня есть уже вполне сло­жив­ша­я­ся идея, кото­рую мож­но было бы реа­ли­зо­вать с боль­шей лег­ко­стью и куда быст­рее. Может быть, писа­те­лю ничто не меша­ет так силь­но, как неопуб­ли­ко­ван­ные руко­пи­си, зани­ма­ю­щие пись­мен­ный стол. Но роман поз­во­ля­ет думать и рабо­тать с гораз­до боль­шей сво­бо­дой, чем рас­ска­зы с их мел­ким часо­вым меха­низ­мом и туги­ми пру­жи­на­ми. Мне хочет­ся понять совре­мен­но­го чита­те­ля. На дан­ный момент он меня очень раду­ет, и не дал ни одно­го пово­да пре­кра­щать мою работу.

- Нет ли у вас тре­во­ги, что, посколь­ку пер­вый роман имел такой успех, то буду­щим про­из­ве­де­ни­ям будет труд­но с ним тягаться?

- Думаю, что осво­е­ние мак­си­маль­ной труд­но­сти для после­ду­ю­ще­го удо­воль­ствия от тру­да, – моя лени­вая так­ти­ка. Когда я соби­рал первую кни­жеч­ку сти­хов «Неф пев­чий, неф бро­дя­жий», то сде­лал её для себя мак­си­маль­но слож­ной и углуб­лен­ной, так что после­ду­ю­щие сти­хи не могут не казать­ся по срав­не­нию с ней про­зрач­нее и яснее. «Две Юлии» – это не про­сто роман, это лабо­ра­то­рия воз­мож­но­стей, кото­ры­ми я сам наме­рен поль­зо­вать­ся и кото­ры­ми может поль­зо­вать­ся какой-то новый писа­тель, пото­му что их так мно­го, что хва­тит на всех. Вполне воз­мож­но, что я смог бы осво­ить какую-то дру­гую боль­шую тему. Во вся­ком слу­чае, новая идея рома­на не менее важ­на. Ещё я хочу пора­бо­тать в дра­ма­тур­гии. Но такая про­бле­ма, как невоз­мож­ность повтор­но­го осво­е­ния вер­ши­ны, вполне воз­мож­на. Нет смыс­ла брать ту же вер­ши­ну, посмот­рим, каки­ми будут другие.

Что каса­ет­ся успе­ха, то я не знаю, с како­го момен­та мож­но счи­тать, что он при­шёл. Если бы пуб­ли­ка­ция уже состо­я­лась и, ска­жем, была бы полу­че­на пре­мия, это мог­ло бы ещё ниче­го не зна­чить. Мое­го фило­ло­ги­че­ско­го опы­та, зна­ния лите­ра­ту­ры доста­точ­но, что­бы убе­дить­ся, что «Две Юлии» – пре­крас­ная кни­га, с кото­рой может про­изой­ти и уже про­ис­хо­дит кое-что очень инте­рес­ное. Но мою жизнь и мои навы­ки твор­че­ско­го сча­стья это не меня­ет, не дела­ет их сла­бее или силь­нее. Насто­я­щий успех для меня был бы в том, что­бы как-то изме­нил­ся дух совре­мен­ной речи, изме­ни­лась прак­ти­ка выска­зы­ва­ния, что­бы появ­ля­лись кни­ги щед­рые, а не при­жи­ми­стые, где худо­же­ствен­ный образ буд­то бы взве­шен на апте­кар­ских весах, как паёк, кото­рый не покры­ва­ет необ­хо­ди­мые потреб­но­сти души, а под пред­ло­гом под­дер­жа­ния жиз­ни отрав­ля­ет и при­бли­жа­ет её гибель. И если бы дух щед­ро­сти не напря­мую, а толь­ко в виде мисти­че­ско­го подо­зре­ния мож­но было бы свя­зать с моей рабо­той, я бы думал, что сде­лал всё, что мог.