Во бору брусника

На днях толь­ко вспо­ми­нал про неожи­дан­но-бес­при­ют­ную роль Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча в филь­ме «Во бору брус­ни­ка» заме­ча­тель­но­го и почти забы­то­го теперь кино­ре­жис­сё­ра Евге­ния Васи­лье­ва. Тот момент, когда герой Лень­ко­ва, непу­тё­вый Кирилл, откры­ва­ет две­ри мате­ри, встре­ча­ет её на поро­ге город­ско­го жили­ща. Не дома в дере­вен­ском, поч­вен­ном смыс­ле сло­ва, а имен­но жилья.

Когда-то, дав­ным-дав­но в дет­стве, маль­чик Кирю­ша, сиро­та, при­знал мамой не род­ную ему по кро­ви жен­щи­ну, потя­нул­ся к ней, пре­одо­лев боль потерь и отчуж­де­ние. Впу­стил в своё малень­кое – и такое боль­шое! – серд­це. Ото­грел­ся, оту­до­бел душой. И вот теперь, когда про­шло вре­мя, мы видим чело­ве­ка, у кото­ро­го душа как бы замёрз­ла, он не нашёл сча­стья, а вот себя поте­рял, не под­нял­ся, встав на кры­ло, а упал вниз.

Но актёр – и в этом-то одна из глав­ных осо­бен­но­стей его боль­шо­го даро­ва­ния – все­го лишь про­мель­ком, вро­де бы как невзна­чай, даёт понять зри­те­лю, что чело­век, мыс­ля­щий, вспо­ми­на­ю­щий, пла­чу­щий хотя бы и без слёз чело­век, в его герое не умер…

Не ста­ло народ­но­го арти­ста Рос­сии Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча Лень­ко­ва. Если пере­чис­лять филь­мы с его уча­сти­ем, то не хва­тит ника­ких газет­ных полос. От «Тай­ны Снеж­ной коро­ле­вы» до «Зим­ней Виш­ни», от «Непри­ду­ман­ной исто­рии» до «Отро­ков во Все­лен­ной». А «При­клю­че­ния Пет­ро­ва и Васеч­ки­на…»? А «Макар-сле­до­пыт»? Да что там. Раз­ве не пом­нит­ся мил­ли­о­нам бла­го­дар­ных зри­те­лей образ отца Денис­ки Кораб­лё­ва из тёп­ло­го, умно­го и люби­мо­го с дет­ства филь­ма Иго­ря Доб­ро­лю­бо­ва «По сек­ре­ту все­му свету».

Да, по кни­гам Вик­то­ра Дра­гун­ско­го. Мчит­ся поезд от одной даль­ней стан­ции до дру­гой, улы­ба­ют­ся сине­гла­зые речуш­ки за окна­ми, неко­ше­ные луга вспы­хи­ва­ют июль­ски­ми цве­та­ми, раз­го­ра­ет­ся сред­не­рус­ское лето, зовут гриб­ни­ков тропинки…

И герой Алек­сандра Лень­ко­ва дер­жит в руках ста­кан в под­ста­кан­ни­ке, и гля­дит на сына, вдруг повзрос­лев­ше­го и при­тих­ше­го. Что-то поняв­ше­го. Почув­ство­вав­ше­го. Пони­ма­е­те, это невоз­мож­но пере­дать сло­ва­ми, это про­сто атмо­сфе­ра, воз­дух, про­стран­ство, взрос­ле­ние. Но без глаз актё­ра, мно­гое гово­ря­щих и ещё боль­шее остав­ля­ю­щих в под­тек­сте без­молв­но­го раз­го­во­ра, ниче­го бы не было. Почти как в сказке.

Впро­чем, поче­му же «почти»? Раз­ве роль Бабы Яги не была сыг­ра­на актё­ром бле­стя­ще? Раз­ве не его голо­сом гово­рят ска­зоч­ные муль­тяш­ные пер­со­на­жи, в том чис­ле, меж­ду про­чим, и дис­не­ев­ские. Напри­мер, отча­ян­ный Бала­мут в «Чуде­сах на вира­жах». Даже в «Гар­ри Пот­те­ре» Назем­ни­кус Флет­чер спле­та­ет свои хит­рые сло­вес­ные сети с очень даже узна­ва­е­мой, типич­но лень­ков­ской инто­на­ци­ей. Я уж не гово­рю про «Ера­лаш», сам дух кото­ро­го без лука­вой усмеш­ки Алек­сандра Лень­ко­ва не пред­ста­вить. «Навер­ное, сын беш­бар­мак гото­вит, – гово­рит оче­ред­ной его «папа», загля­ды­вая на кух­ню». А ока­зы­ва­ет­ся – джин­сы в кастрю­ле варит…

Сказ­ка и доб­рая улыб­ка нико­гда не меша­ла, а толь­ко, думаю, помо­га­ла Лень­ко­ву созда­вать обра­зы прон­зи­тель­но­го соци­аль­но­го зву­ча­ния. Таков Миха­ил Пет­ро­вич в «Малень­кой Вере», Вени­а­мин в «Зим­ней Вишне», отец Лены из недо­оце­нён­но­го, с моей точ­ки зре­ния, филь­ма-про­ры­ва «В горо­де Сочи тём­ные ночи…».

Алек­сандр Сер­ге­е­вич охот­но брал­ся за судь­бы несклад­ных, над­лом­лен­ных обсто­я­тель­ства­ми людей, и не про­сто «играл», а нахо­дил точ­ку опо­ры для каж­до­го из них, точ­ку духов­но­го отсчё­та, духов­но­го роста. Он вро­де бы как изви­нял­ся за сво­их мно­го­чис­лен­ных непу­тё­вых пер­со­на­жей. Жалел их. Пом­нил о их. Нико­гда их не предавал.

Да, родив­шись в местеч­ке Рас­ска­зо­во Там­бов­ской обла­сти, актёр в каж­дой сво­ей роли вёл речь о судь­бах чело­ве­че­ских. Толь­ко вот не напря­мую, не в лоб, не мани­фе­сти­руя сво­их целей и худож­ни­че­ских задач. Как? Через пау­зу, через тиши­ну, через улыб­ку, через дета­ли. А ещё через сме­лый гро­теск без бояз­ни пока­зать­ся смеш­ным. Он мог себе поз­во­лить быть радост­но смеш­ным, что­бы не заме­чать вокруг печально-смешного.

Зна­е­те, есть актё­ры, к кото­рым при­вы­ка­ешь с самых ран­них лет, как к вели­чине посто­ян­ной. Как к голо­су, доно­ся­ще­му­ся отку­да-то из кух­ни миро­зда­ния. («Эх, ком­му­нал­ка, – вспо­ми­нал Лень­ков после­во­ен­ные годы, – у нас там был один душ на семь семей!..») А когда голос смол­ка­ет, пони­ма­ешь, что он неза­ме­ним. Мы это­го ещё не поня­ли, но с ухо­дом Лень­ко­ва в нашей жиз­ни ста­ло мень­ше непо­сред­ствен­но­сти и непред­ска­зу­е­мо­сти. Мень­ше дет­ства. Наше кино как буд­то соста­ри­лось в одно­ча­сье – по миро­ощу­ще­нию. Ты ведь пере­ста­ёшь быть ребён­ком толь­ко тогда, когда теря­ешь сво­их родителей.

…Стран­но: как мно­го все­го худо­же­ствен­но обос­но­ван­но­го и про­ду­ман­но­го стёр­лось из памя­ти. Десят­ки филь­мов, десят­ки обра­зов. Вся эта пате­ти­ка… А вот клет­ча­тая рубаш­ка папы Дени­са Кораб­лё­ва осталась.