Охота и собирательство

Жизнь и раз­ви­тие любо­го горо­да невоз­мож­но пол­но­стью опи­сать одни­ми толь­ко офи­ци­аль­ны­ми зако­на­ми и нор­ма­тив­ны­ми акта­ми; зага­доч­ные и, на пер­вый взгляд, сти­хий­ные про­цес­сы и явле­ния состав­ля­ют зна­чи­тель­ную часть город­ской атмо­сфе­ры. Леген­ды, пове­рья, при­выч­ки и тра­ди­ции мест­ных жите­лей муд­рый гра­до­пра­ви­тель не ста­нет иско­ре­нять квад­рат­но-гнез­до­вым мето­дом, но при­мет на воору­же­ние и так­тич­но напра­вит в нуж­ное русло.

Взять, к при­ме­ру, бло­ши­ные рын­ки, ина­че назы­ва­е­мые бара­хол­ка­ми. Для одних это источ­ник хао­са и рас­сад­ник анти­са­ни­та­рии, для дру­гих — место, где сбы­ва­ют­ся меч­ты; кон­цен­три­ро­ван­ные вос­по­ми­на­ния о про­шлом, сбор­ник отслу­жив­ше­го свое хла­ма, воз­мож­ность деше­во обу­стро­ить дом, источ­ник вдох­но­ве­ния для руко­дель­ниц, стра­на чудес, есте­ствен­ная сре­да оби­та­ния кол­лек­ци­о­не­ров, шанс под­за­ра­бо­тать, одно­вре­мен­но изба­вив­шись от ненуж­ных вещей — в общем, явле­ние, мяг­ко гово­ря, неоднозначное.

Любой ува­жа­ю­щий себя бло­ши­ный рынок воз­ни­ка­ет сти­хий­но; даль­ней­шая же его судь­ба во мно­гом зави­сит от город­ских вла­стей. Так обсто­ит дело и в Кие­ве. Мест­ная бара­хол­ка само­за­ро­ди­лась око­ло Куре­нев­ско­го пти­чье­го рын­ка, тес­нясь чуть ли не на про­ез­жей части. Такое поло­же­ние вещей не устра­и­ва­ло ни боль­шую часть самих оби­та­те­лей «блош­ки», ни посе­ти­те­лей, не гово­ря уж об офи­ци­аль­ных лицах. Но вот, почти три года назад, осе­нью 2011-го, бло­ши­но­му рын­ку отда­ли на откуп тер­ри­то­рию на ули­це Верб­ной, око­ло стан­ции мет­ро «Пет­ров­ка».

Начи­на­ет­ся все сдер­жан­но — с книж­ных рядов пря­мо воз­ле выхо­да из мет­ро. Здесь уста­нов­ле­ны кры­тые пави­льо­ны, в кото­рых мож­но най­ти клас­си­че­скую худо­же­ствен­ную и спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ную лите­ра­ту­ру в непло­хих изда­ни­ях, мему­а­ры, лег­ко­мыс­лен­ные детек­ти­вы и любов­ные рома­ны, учеб­ни­ки — все новое. На одном из реклам­ных щитов — порт­ре­ты Гого­ля, Досто­ев­ско­го, Чехо­ва в сти­ле шарж. Кое-где мель­ка­ют вкрап­ле­ния канц­то­ва­ров и това­ров для дет­ско­го творчества.

Даль­ше — боль­ше: появ­ля­ют­ся слег­ка потре­пан­ные буки­ни­сти­че­ские лот­ки и при­лав­ки, худож­ни­ки про­да­ют свои рабо­ты, неко­то­рые из них выпол­не­ны здесь же. Но и это еще не «блош­ка»; самое инте­рес­ное начи­на­ет­ся чуть даль­ше. Зато уж когда начи­на­ет­ся — смот­ри в оба.

По сути, киев­ский бло­ши­ный рынок пред­став­ля­ет собой два ряда, рас­тя­нув­ших­ся на всю дли­ну Верб­ной ули­цы. Бла­го­устро­ен­ным он не выгля­дит: по боль­шей части, товар раз­ло­жен пря­мо на асфаль­те и ино­гда — на рас­клад­ных сто­лах. Про­дав­цы пря­чут­ся в тени зон­ти­ков и тен­тов, вещам и поку­па­те­лям везет мень­ше. Зато ассор­ти­мент впечатляет.

В основ­ном, про­да­ют­ся вещи не стар­ше сере­ди­ны про­шло­го века: игруш­ки, фаян­со­вые ста­ту­эт­ки, изоб­ра­жа­ю­щие юных пио­не­ров, фигу­ри­сток в пыш­ных юбоч­ках и румя­ных гар­мо­ни­стов, аудио­кас­се­ты, рос­сыпь знач­ков, мас­сив­ные будиль­ни­ки стро­ем, вини­ло­вые пла­стин­ки фир­мы «Мело­дия» (для тех, кто пом­нит: «Дип Пепл. Дым над водой» и иже с ними), посу­да — от сахар­ниц с раз­роз­нен­ны­ми щер­ба­ты­ми кры­шеч­ка­ми до зло­ве­ще мер­ца­ю­ще­го пер­ла­мут­ром сер­ви­за «Мадон­на», про­кля­тия всех более-менее зажи­точ­ных домов 80‑х.

Впро­чем, я про­щаю и «Мадон­ну», и битые кры­шеч­ки, заме­тив рядом фраг­мент соб­ствен­но­го дет­ства: гра­фин в виде рыбы, сто­я­щей на изо­гну­том хво­сте, с позо­ло­чен­ным шари­ком-проб­кой во рту, и шесть малень­ких сто­пок того же образ­ца. Такой набор сто­ял на буфе­те у моей пра­ба­буш­ки, в ста­ром харь­ков­ском доме. Стоп­ки я, конеч­но, в свое вре­мя раз­би­ла по одной, тай­но играя ими в боч­ке, где соби­ра­лась дож­де­вая вода для поли­ва пра­ба­буш­ки­ных клумб и гря­док; на мгно­ве­ние я вижу и боч­ку, и куст жас­ми­на, и буфет, и пан­цир­ную кро­вать с шишеч­ка­ми и уют­ной пери­ной, и кру­жев­ную сал­фет­ку на пиа­ни­но; слы­шу, как дре­без­жат окон­ные стек­ла, шум про­хо­дя­ще­го мимо поез­да — но это уже на самом деле, сей­час: побли­зо­сти от Верб­ной кур­си­ру­ют электрички.

Попа­да­ют­ся арте­фак­ты постар­ше: фото­гра­фии нача­ла про­шло­го века окон­ча­тель­но теря­ют сюжет под луча­ми июль­ско­го солн­ца; при­му­сы и керо­га­зы выгля­дят хму­ро. Тут же про­да­ет­ся грам­мо­фон без кор­пу­са: обна­жен­ный и хоро­шо начи­щен­ный меха­низм увен­чан гран­ди­оз­ной тру­бой. Гово­рят, рабо­та­ет. О цене спро­сить боюсь. Сия­ют само­ва­ры; сапо­ги не при­ла­га­ют­ся. На одном из само­ва­ров при­креп­ле­но пояс­не­ние: ред­кая модель, «Крем­лев­ский». Поче­му бы, соб­ствен­но, и нет. Дру­гая запис­ка гла­сит: «Воров­ство кара­ет­ся по зако­нам шариата». 

Мед­ные тазы для варе­нья, отмен­но­го каче­ства чугун­ные утят­ни­цы и ско­во­род­ки, фона­ри изящ­ной ков­ки, дере­вян­ные прял­ки сосед­ству­ют с уста­рев­ши­ми ката­ло­га­ми англий­ско­го аук­ци­о­на Christie’s («Очень хоро­шо берут, ведь они такие кра­си­вые!») и вне­зап­ной, сакра­мен­таль­ной под­шив­кой жур­на­ла «Нива» за 1913‑й год — хоти­те, верь­те, хоти­те — нет. Ста­рин­ные пуго­ви­цы, мель­хи­о­ро­вые сто­ло­вые при­бо­ры чуть ли не на вес, туск­лые под­ста­кан­ни­ки пере­ме­жа­ют­ся бабуш­ки­ны­ми кру­жев­ны­ми ворот­нич­ка­ми и бижу­те­ри­ей, от эма­ле­вых бро­шей до откро­вен­но пла­сти­ко­вых серег вре­мен Пере­строй­ки. Сре­ди вин­ных ник­чем­ных про­бок, синих пого­нов с бук­ва­ми ГБ и хими­че­ской посу­ды свер­ка­ют алым лаком туфель­ки на высо­чай­шем каб­луч­ке и почти куколь­но­го трид­цать тре­тье­го размера.

Само собой, най­ти на бло­ши­ном рын­ке что-нибудь по-насто­я­ще­му ред­кое и цен­ное без под­го­тов­ки почти невоз­мож­но; раз­ве что раз в жиз­ни, мимо­ле­том улыб­нет­ся уда­ча, небреж­но сунув в руки сокро­ви­ще за смеш­ные день­ги. Но пола­гать­ся на такой фан­та­сти­че­ский слу­чай не сто­ит: гораз­до вер­нее заве­сти зна­ком­ства сре­ди про­дав­цов и пере­куп­щи­ков и при­хо­дить сюда регу­ляр­но, как на рабо­ту. Если, конеч­но, вами руко­во­дит силь­ное, яркое чув­ство. Боль­шин­ство же посе­ти­те­лей — празд­но­ша­та­ю­щи­е­ся соби­ра­те­ли, и им вполне доста­точ­но того бес­по­ря­доч­но­го, но оча­ро­ва­тель­но­го това­ра, что дохо­дит до широ­кой публики.

Кое-где поно­шен­ный пей­заж раз­бав­лен новым и недо­ро­гим шир­по­тре­бом, в основ­ном, одеж­дой и обу­вью. Вот на засте­лен­ном плен­кой тро­туа­ре лежит в неесте­ствен­ной позе лысый мане­кен, оде­тый в лео­пар­до­вой рас­цвет­ки легин­сы и такую же полу­про­зрач­ную блуз­ку; выгля­дит это нату­ра­ли­стич­но и отто­го жут­ко­ва­то. Неко­то­рые про­дав­цы пред­ла­га­ют совре­мен­ные укра­ше­ния и без­де­луш­ки из неф­ри­та. Дру­гие, не отхо­дя от тор­го­во­го места, тача­ют сим­па­тич­ные сапоги-«казаки». Тре­тьи, устав от суе­ты, поли­сты­ва­ют жур­на­лы несколь­ко­де­ся­ти­лет­ней дав­но­сти — и, пра­во же, почти не теря­ют в плане ново­стей. Вре­мя засты­ло, сме­ша­лись эпо­хи, и солн­це, кажет­ся, будет веч­но сто­ять в зени­те над этой выстав­кой сен­ти­мен­таль­но­го, мило­го наше­го мещанства.