После юбилея. О букве Лермонтова.

В лер­мон­тов­ский год как не ска­зать о Лермонтове!

И вро­де бы при­ни­ма­ешь­ся корить себя, коли не поспе­ва­ешь к сро­ку со ста­тьёй или вся­кой про­чей «вед­че­ской» выклад­кой, не можешь, одним сло­вом, поучаст­во­вать хоть каким-то боком в юби­лей­ных тор­же­ствах, обсуж­де­ни­ях, эфи­рах. Хоть строч­ку бы при­ве­сти в живом жур­на­ле из «Мцы­ри», застол­бить хотя бы сво­бод­ный мик­ро­фон на диа­ло­го­вой пло­щад­ке. «Миха­ил Юрье­вич доста­точ­но пре­зен­та­ти­вен», – дели­кат­но улыб­нул­ся при мне один непло­хо, кажет­ся, зна­ю­щий исто­рию Лер­мон­то­ва чинов­ник от лите­ра­ту­ры. Вооб­ще с поэ­зи­ей на госу­дар­ствен­ном уровне – беда. Про­сто беда! «В ходе обсуж­де­ния юби­лей­ных меро­при­я­тий был выска­зан ряд пред­ло­же­ний и заме­ча­ний об орга­ни­за­ции и про­ве­де­нии тор­жеств, посвя­щён­ных жиз­ни и твор­че­ству М. Ю. Лер­мон­то­ва». А? Чув­ству­е­те? Это ж самая насто­я­щая сти­хия кан­це­ля­ри­та, где есть свои демо­ны и оди­но­кие паруса.

Но сего­дня хочет­ся мне порас­суж­дать не о лер­мон­тов­ских мно­го­мер­ных обра­зах-про­зре­ниях, а все­го лишь об одной бук­ве. В бук­валь­ном смыс­ле – о бук­ве. В сти­хо­тво­ре­нии «Нищий», начер­тан­ном каран­да­шом на клоч­ке серой бума­ги в Тро­и­це-Сер­ги­е­вой Лав­ре, постав­лен самый, быть может, зна­чи­мый во всей рус­ской поэ­зии союз:

Все­го лишь хле­ба он просил,

И взор являл живую муку

И кто-то камень положил

В его про­тя­ну­тую руку. (Раз­ряд­ка моя – И. В.)

Извест­но, что Ели­за­ве­та Алек­се­ев­на Арсе­нье­ва, бабуш­ка поэта по мате­рин­ской линии, летом 1830 года совер­ши­ла пешее палом­ни­че­ство к Тро­и­це, дабы отслу­жить моле­бен по тра­ги­че­ски погиб­ше­му бра­ту. С ней отпра­вил­ся в семи­де­ся­ти­ки­ло­метро­вый путь и Лер­мон­тов. Сего­дня даже в про­стом школь­ном сло­ва­ре кры­ла­тых слов мож­но подроб­но про­чи­тать об обсто­я­тель­ствах созда­ния это­го шедев­ра, о про­ся­щем мило­сты­ню бед­ня­ке, о том, как оби­де­ли нище­го злые шут­ни­ки, но он про­стил их: «Пошли вам Бог сча­стья, доб­рые гос­по­да; а вот намед­ни… насме­я­лись надо мною: нало­жи­ли пол­ную чашеч­ку камуш­ков. Бог с ними!» Даже млад­шие школь­ни­ки зна­ют, пожа­луй, что зна­ме­ни­тая лер­мон­тов­ская стро­ка про камень, вло­жен­ный в ожи­да­ю­щую вспо­мо­же­ния ладонь, обо­зна­ча­ет в пере­нос­ном смыс­ле обман надеж­ды, неоправ­дав­ши­е­ся ожи­да­ния, вся­кую разо­ча­ро­ван­ность. Но вот вопрос: поче­му поэт выби­ра­ет сочи­ни­тель­ный союз «и» вме­сто оче­вид­но напра­ши­ва­ю­ще­го­ся здесь про­ти­ви­тель­но­го «но». Так ведь логич­нее, закон­чен­нее по мыс­ли. Нищий ждёт пода­я­ния, наде­ет­ся на помощь люд­скую, но злой чьей-то волей не обре­та­ет жела­е­мо­го, более того – полу­ча­ет злую насмеш­ку в виде кам­ня. Он ждал, но не дождал­ся. Он наде­ял­ся и верил, но был жесто­ко обма­нут. Хоро­ший, выда­ю­щий­ся худож­ник захва­тил бы в рече­стро­и­тель­ный обо­рот, ско­рее все­го, имен­но про­тив­ле­ние, а не соеди­не­ние. Да толь­ко не гени­аль­ный Лермонтов!

Отка­зы­ва­ясь, по-види­мо­му инту­и­тив­но, от оче­вид­ной сло­вес­ной выбор­ки, шест­на­дца­ти­лет­ний юно­ша отка­зы­ва­ет­ся и от оче­вид­но­го исхо­да мыс­ли, неча­ян­но являя веко­вую муд­рость. В свя­тых пре­де­лах Тро­и­це-Сер­ги­е­вой Лав­ры он пола­га­ет­ся на небес­ное про­ви­де­ние в язы­ке, дове­ря­ясь неве­до­мо­му поры­ву. Это как раз не тот ли слу­чай, когда вырван греш­ный чело­ве­че­ский язык, и про­рок начи­на­ет взы­вать к людям на язы­ке не-чело­ве­че­ском, выс­шем, гор­нем. Лер­мон­тов вкла­ды­ва­ет в стро­ку, в одну толь­ко слу­жа­щую, рабо­леп­ную обык­но­вен­но частич­ку речи колос­саль­ный опыт сво­бод­но­го духов­но­го про­зре­ния. Может быть, мгно­вен­но­го, рож­дён­но­го вспыш­кой неви­ди­мых слёз, а вполне может стать­ся, и годы – или века! – про­рас­тав­ше­го, подоб­но зер­ну, в его душе и серд­це. Ещё до рождения.

(Ком­мен­та­тор ста­рой доб­рой шко­лы Пётр Нико­ла­е­вич Поле­вой в «Исто­рии рус­ской сло­вес­но­сти» при­во­дит ред­кий рас­сказ оче­вид­ца о похо­ро­нах поэта: «Чело­век 10–12 при­я­те­лей, воен­ные в мун­ди­рах, нево­ен­ные во фра­ках… понес­ли гроб на моги­лу. Над гро­бом свя­щен­ник про­чи­тал молит­ву. Когда ста­ли опус­кать гроб, ока­за­лось, что он не может вой­ти в боко­вую пещеру…тогда какой-то сто­яв­ший вбли­зи чер­кес спрыг­нул в моги­лу и кин­жа­лом пооб­бил землю»).

«И кто-то камень поло­жил // В его про­тя­ну­тую руку». Мы видим нико­гда не улы­ба­ю­ще­го­ся гла­за­ми Печо­ри­на за этим незем­ным по силе чув­ствен­но­го и мыс­ли­тель­но­го воз­дей­ствия «и»; мы узна­ём «пустую и глу­пую шут­ку» и – до мура­шек на коже – ощу­ща­ем «холод­ное вни­ма­нье» автор­ско­го (ска­зать разо­ча­ро­ван­но­го, зна­чит, не ска­зать ниче­го) взгля­да; мы через боль слы­шим лер­мон­тов­ское про­ща­ние с «немы­той Рос­си­ей». Реше­ние спо­ра писал или не писал вели­кий поэт убий­ствен­но прав­ди­вых строк в послед­ний год сво­ей жиз­ни, про­све­чи­ва­ю­щих, всё рав­но как луча­ми рент­ге­на, рос­сий­скую дей­стви­тель­ность насквозь, кро­ет­ся не здесь ли тоже, в един­ствен­ном, един­ствен­но воз­мож­ном для Лер­мон­то­ва «и»? «И кто-то камень поло­жил». То есть, про­изо­шло при­выч­ное, вполне ходо­вое в све­те. Камень вме­сто души – обы­чен, обман вме­сто прав­ды – обы­де­нен, жесто­кость вме­сто жало­сти – оби­ход­на. Если уж на то пошло, то сти­ли­сти­че­ское да и кос­ми­че­ское зву­ча­ние создан­но­го в Тро­и­це-Сер­ги­е­вой лав­ре шедев­ра в одном абсо­лют­но ряду с вось­ми­сти­ши­ем-приго­во­ром-про­ща­нием. И не при­ста­ло нам откре­щи­вать­ся от печа­ли неустро­ен­но­го, неле­по­го наше­го рус­ско­го лада. Не при­ста­ло под­прав­лять Лер­мон­то­ва, отка­зы­вая ему в пра­ве на горест­ный пост­скрип­тум. Ведь за эту самую бес­при­ют­ную печаль, как при­знал­ся один извест­ный евро­пей­ский фило­соф, было бы не жаль отдать ему всё бла­го­по­луч­ное сча­стье запада…

Заметь­те: если, при­ме­ром, сомне­ва­ет­ся в автор­стве Лер­мон­то­ва ака­де­мик Н. Н. Ска­тов, то Нико­лай Нико­ла­е­вич дела­ет это так­тич­но, дели­кат­но, с глу­бо­чай­шим зна­ни­ем само­го релье­фа лите­ра­тур­но­го про­цес­са. Это не про­сто гипо­те­за, а целая шко­ла мыс­ли. Ска­то­ва хочет­ся читать и пере­чи­ты­вать, даже если не согла­сен с ним. Одна­ко же, коли не очень близ­кие к исто­рии лите­ра­ту­ры «зна­то­ки» и «спе­ци­а­ли­сты» берут­ся, засу­чив рука­ва, за дело и едва ли не с пеной у рта дока­зы­ва­ют, что ну про­сто не мог пат­ри­от-Лер­мон­тов напи­сать самое, как они выра­жа­ют­ся, «русо­фоб­ское» сти­хо­тво­ре­ние в исто­рии нашей поэ­зии, вот тогда кара­ул, вот тогда – хоть плачь! Это даже хуже «хода юби­лей­ных меро­при­я­тий». Я лишь несколь­ко слов забил в Яндек­се, а уже успел узнать, что «Про­щай, немы­тая Рос­сия» есть-де про­во­ка­ция и – вни­ма­ние! – «одна из пер­вых идео­ло­ги­че­ских дивер­сий про­тив рус­ско­го наро­да». Како­во? А уж Дмит­рию Мина­е­ву, кото­рый, яко­бы, и при­со­чи­нил этот, цити­рую, «дешё­вый пам­флет», как доста­ёт­ся! Ока­зы­ва­ет­ся, «поэт-паро­дист», «без­дар­ный пере­смеш­ник», «ярост­ный искро­вец» (в каком это, я не понял, смыс­ле?), Д. Мина­ев был анти­рос­сий­ским авто­ром… (Когда в 1889 году, в Сим­бир­ске, закон­чит­ся недол­гий зем­ной путь Дмит­рия Дмит­ри­е­ви­ча, поэта дей­стви­тель­но искро­мёт­но­го и ода­рён­ней­ше­го, Нико­лай Чер­ны­шев­ский, вер­нув­ший­ся из ссыл­ки в Сара­тов на своё послед­нее в жиз­ни лето, всё будет повто­рять сокру­шён­но: «Митень­ка умер, Митенька…»)

До таких ли нам тон­ко­стей? Ещё, кажет­ся, чуть-чуть, и вый­дет в набро­шен­ном на пле­чи ките­ле Лер­мон­тов-Без­руков (все­гда, ещё со вре­мён «Кукол», искренне вос­хи­щал­ся талан­том актё­ра) и, эле­гант­но-тра­гически выплё­вы­вая косточ­ки вишен-чере­шен, заявит пря­мо с экра­на: «Про­щай, немы­тая Рос­сия» напи­сал не я! Не я!»

И вот я под­ни­маю руку, совсем как школь­ник, и спра­ши­ваю: а что, раз­ве нет в этих вось­ми стро­ках без­мер­ной люб­ви к родине, раз­ве не слыш­ны за лер­мон­тов­ским тоном и жалость, и сочув­ствие, и соуча­стие, и теп­ло­та, раз­ве не чув­ству­ет­ся, что толь­ко род­ной – о род­ных и о род­ном – мог ска­зать так, как ска­зал Лер­мон­тов? Или мы оглох­ли вко­нец и заме­ня­ем сер­деч­ный наш слух одно­ка­наль­ным веща­ни­ем? «И кто-то камень положил».

Два века про­шло со дня рож­де­ния Миха­и­ла Лер­мон­то­ва. А дере­вян­ная рас­трес­кав­ша­я­ся чашеч­ка и по теперь цела, ста­но­вясь всё боль­ше похо­жей на чашу все­лен­ских весов. Что побе­дит? Что перевесит?

…Вче­ра толь­ко пере­ска­зал сту­ден­там, далё­ким, впро­чем, от сло­вес­но­сти, исто­рию «Нище­го», упо­мя­нул и Суш­ко­ву, назвав её слу­чай­но Алек­сан­дрой. И вот одна девуш­ка меня поправ­ля­ет: Ека­те­ри­на, её зва­ли Ека­те­ри­на Суш­ко­ва. А ещё, пред­став­ля­е­те, гово­рит, если я, мол, не знаю, то Лер­мон­тов посвя­щал сти­хо­твор­ные над­пи­си А. К.Воронцовой-Дашковой и А. М. Вере­ща­ги­ной… Ока­зы­ва­ет­ся, моя отлич­ни­ца-пер­вокурс­ни­ца успе­ла побы­вать в Тарханах.

То было моё самое счаст­ли­вое в жиз­ни незна­ние. И я вдруг поду­мал: а в чашеч­ку-то и чистое – без цены – зла­то, слу­ча­ет­ся, упадает…