Нежность к замерзающей земле

Тогда я ещё под­ра­ба­ты­вал в юри­ди­че­ском кол­ле­дже, что нахо­дил­ся в зда­нии ста­ро­го пла­не­та­рия. И семи­на­ры по рус­ско­му, слу­ча­лось, про­хо­ди­ли пря­мо в лек­тор­ском пла­не­тар­ном зале, ну где, зна­е­те, созвез­дия под купо­лом вид­ны, если пога­сить свет. Спут­ни­ки, Млеч­ный Путь и всё такое. А в пере­мен­ках меж­ду заня­ти­я­ми, осо­бен­но в боль­шую, я любил прой­тись пря­мо с чаш­кой чаю в руках по кори­до­ру и загля­нуть в редак­цию одной из сара­тов­ских газет, что оби­та­ла там же, сре­ди комет и галак­тик. И мне было все­гда осо­бен­но радост­но, если я встре­чал рабо­тав­ше­го в газе­те Вале­рия Кре­ме­ра – глу­бо­ко­го поэта, чьи сти­хи, вер­но, наша доб­рая былая кри­ти­ка отнес­ла бы обоб­щи­тель­но к «тихой лири­ке». Мы, обыч­но, жали друг дру­гу руки, улы­ба­лись да пере­ки­ды­ва­лись несколь­ки­ми фра­за­ми. Поз­во­ля­ли себе, так ска­зать, помед­лить немно­го после рез­ко раз­да­ю­ще­го­ся, отзы­ва­ю­ще­го­ся эхом звон­ка. И потом воз­вра­ща­лись – каж­дый к сво­ей службе.

Мне дав­но хоте­лось напи­сать о сти­хах Кре­ме­ра, и сде­лать это без вся­ко­го на то внеш­не­го пово­да. Про­сто вер­нуть­ся к ним, как к раз­го­во­ру о чём-то, может быть, и прав­да важ­ном. Слиш­ком уж часто при­хо­дит­ся рас­суж­дать о людях, пишу­щих в риф­му, и слиш­ком ред­ко – о поэтах. Поэ­зия боль­шая ред­кость, и если вдруг слы­шишь голос поэта, его тон, его тембр, его мело­ди­ку, то стре­мишь­ся доне­сти до кого-то ещё это своё слы­ша­ние. Поде­лить­ся радо­стью. Всё рав­но как если бы зачерп­нул ладо­ня­ми кле­но­вый лист, вмер­за­ю­щий в глу­бо­кую осен­нюю колею где-нибудь на обо­чине доро­ги; и вот, как бы взве­ши­вая дра­го­цен­ный листок, с кото­ро­го осы­па­ют­ся иго­лоч­ки льда, дума­ешь: хоро­шо бы и дру­гие уви­де­ли. И услы­ша­ли. И заду­ма­лись. Хотя бы на секунду.

Если зна­ешь, ска­жи мне, зачем это всё,

Эти кни­ги и умные речи?

Ветер листья опав­шие мол­ча несёт

В пусто­те глу­би­ны человечьей.

Ты трост­ник. Пони­ма­ешь, ты толь­ко тростник.

Сквозь тебя про­те­ка­ют минуты.

Ты на вре­мя к кому-то всем серд­цем приник,

А потом вдруг ушёл почему-то.

И бро­дил, как в бес­па­мят­стве, сквозь миражи

По сле­по­му смер­тель­но­му краю.

Для чего мы и кто? Если зна­ешь, скажи.

Я не знаю. Про­сти, я не знаю.

Недав­но в каком-то оче­ред­ном пере­ли­сты­ва­е­мом после­сло­вии (кажет­ся, к фан­та­сти­ке семи­де­ся­тых-восьмиде­ся­тых) наткнул­ся на любо­пыт­ную и очень неожи­дан­ную мысль: спор меж­ду физи­ка­ми и лири­ка­ми с неко­то­рых пор не исчер­пал себя, не стих совер­шен­но, а пере­шёл в иную фор­му. И физи­ки, и лири­ки, и те, и дру­гие в рав­ной сте­пе­ни, были вынуж­де­ны отста­и­вать пра­во на чело­веч­ность, ведя пер­ма­нент­ные, вре­мя от вре­ме­ни вспы­хи­ва­ю­щие на пери­фе­рии бои с систе­мой. Тихая и упор­ная борь­ба за чело­ве­че­ское в чело­ве­ке раз­вер­ты­ва­лась в изда­тель­ствах, редак­ци­ях, кон­то­рах, на кафед­рах, в инсти­ту­тах, раз­ных там НИИ и т. д. (В «Чаро­де­ях» по Стру­гац­ким это отра­же­но, напри­мер). Чаще оно было неви­ди­мым, это боре­ние, но порой та или дру­гая искор­ка выле­та­ла-таки на белый свет из при­ём­ных, из котель­ных и коче­га­рок наше­го бытия. И я поду­мал, что Вале­рий Кре­мер, как раз, один из тех немно­гих поэтов, кто не изме­ня­ет себе и сво­е­му лич­но­му, лич­ност­но­му фрон­ту, не бра­ви­руя гром­ки­ми при­зы­ва­ми, про­дол­жа­ет борь­бу. «Попыт­ка взгля­да, попыт­ка сло­ва – // Сметь ото­рвать веко от века. // Что есть искус­ство? Попыт­ка сно­ва // Откры­вать в себе человека».

Или вот, про­чти­те, с каким внут­рен­ним нака­лом строки:

И вый­ти из игры. И быть нигде.

Подоб­но с неба лью­щей­ся воде,

Кото­рая летит, себя не помня,

Вле­ко­ма при­тя­же­ни­ем Земли,

Чтоб сне­гом стать. А про­шлое – вдали,

Во тьме отве­тов, в казе­ма­тах комнат.

Как тяж­ко тра­тить силу до поры,

Душой врас­тая в пра­ви­ла игры

В кро­во­то­ча­щем теле лабиринта,

И дви­гать­ся назад, идя вперёд,

Пока мираж дви­же­нья не взорвёт

Бес­хит­рост­ный мотив о людях Флинта,

О даль­нем море и о парусах,

О том, что есть ещё песок в часах,

В поро­хов­ни­цах – порох, в небе – птицы.

А мы нога­ми роб­ко ищем дно,

И наш полёт ещё внут­ри таится.

Мы всё куда-то жаж­дем возвратиться,

Когда нам воз­ро­дить­ся лишь дано…

В фило­соф­ской зари­сов­ке «Неж­ность к замер­за­ю­щей зем­ле» Вале­рий Кре­мер пишет: «Родив­шись в сере­дине века, на излё­те мифа о самой пра­виль­ной в мире стране, мы вобра­ли в себя этот миф, при­вык­ли дышать его воз­ду­хом. Но зем­ля уже неумо­ли­мо при­тя­ги­ва­ла нас, при­бли­жа­лась. Чёр­ная, жёст­кая, мёрз­лая… Мы рва­ну­лись ввысь в поис­ках под­лин­но­сти, но сил уже не хва­ти­ло. Мы пере­ста­ли раз­ли­чать оттен­ки, полу­то­на, потом основ­ные тона, чер­ный стал белым, серый – оран­же­вым… Удар о зем­лю. Боле­вой шок… И над нами скло­ни­лась позд­няя осень». Да, холод отчуж­де­ния про­ни­ка­ет во все поры, подоб­но накра­пам вер­хар­нов­ско­го тума­на, и пре­одо­ле­ние чуж­до­сти тре­бу­ет от поэта колос­саль­ных душев­ных затрат. Что­бы не пре­вра­щать­ся в камень, что­бы чув­ство­вать, что­бы идти сво­ей доро­гой, а не без­воль­но под­да­вать­ся век­то­ру обще­го хода вещей, – нуж­но затра­чи­вать теперь колос­саль­ные усилия.

Дело не в том: перо или карандаш.

Дело не в том: тыся­ча или нож.

Дело не в том, за что ты себя продашь.

Дело в том, что ты себя продаёшь.

Ты сам выби­ра­ешь: петь тебе или выть,

Или мол­чать, под­няв ворот­ник пальто…

Как ни стран­но, послед­ний вари­ант не так уж и плох, если вду­мать­ся. Ино­гда зави­ду­ешь мол­ча­ще­му, про­ни­ка­ешь­ся ува­же­ни­ем к чело­ве­ку, кото­рый нахо­дит в себе силы если не согла­шать­ся с жиз­нью, то хотя бы не участ­во­вать в том, за что после будет стыд­но… Рецен­зен­ты Кре­ме­ра, кажет­ся, до сих пор не обра­ща­ли вни­ма­ния на то, что его сти­хи часто начи­на­ют­ся после точ­ки, тяго­те­ют к мол­ча­нию и к тому, что за ска­зан­ным сло­вом. Имен­но не в сло­ве, а за ним, после него. После­мыс­лие, отзыв серд­ца, про­сто дыхание.

«Ниче­го не слу­чи­лось. Ты утром выхо­дишь из дома. // Как все­гда. Город заспан­ный в сизом дыму. //

«Ниче­го не слу­чи­лось?» – при­выч­но оклик­нет знакомый. //

«Ниче­го», – отве­ча­ешь при­выч­но ему. //

«Ниче­го не слу­чи­лось!» – кри­чат, обго­няя, трамваи. //

«Ниче­го не слу­чи­лось», – как отзыв, бор­мо­чут дома. //

Столь­ких встреч избе­жа­ла ты, спря­тав­шись, не узнавая, //

Закры­ва­ясь ладо­нью, что жизнь не слу­чи­лась сама…» Это сти­хи атмо­сфе­ры, тон­ко пой­ман­но­го настро­е­ния, пре­вра­щён­но­го в мотив, это палит­ра полу­то­нов и при­глу­шён­ных цве­то­вых реше­ний. Но не при­глу­шён­ных мыс­лей. Вале­рий Кре­мер непо­сти­жи­мым обра­зом уме­ет соеди­нять ретушь неуло­ви­мо­го моти­ва с чёт­ки­ми кон­ту­ра­ми вопро­сов, с хоро­шо замет­ны­ми на пер­вом ноябрь­ском снеж­ку сле­да­ми отточий:

Но одна­жды все это оты­щет­ся и назовется,

Как до вре­ме­ни скры­тая небом звезда.

Это глу­по, быть может. Но вдруг затре­пе­щет, забьется…

А каза­лось, уже ни за что… никогда…

Диа­па­зон сего­дняш­ней ком­му­ни­ка­ции лите­ра­то­ров огра­ни­чи­ва­ет­ся, по суще­ству, уста­лым «А дру­гие пошли в физи­ки. Мне о них раз­уз­нать – фигуш­ки!» (Роберт Рож­де­ствен­ский) и вос­тор­жен­ным «Ты гений, ста­рик!» с обя­за­тель­но пред­по­ла­га­е­мым отве­том: – Нет, это ты гений!» Нам навя­зы­ва­ет­ся мар­ги­наль­ная часто­та обще­ния, нас ста­вят в такие усло­вия и пред­ла­га­ют нам такие обсто­я­тель­ства, в коих мы долж­ны бы, по идее, забить на всё это, про­сти Гос­по­ди, твор­че­ство. Или сми­рить­ся со ста­ту­сом чуда­ков-роман­тиков. Мы сми­ря­ем­ся, тер­пим, мол­чим, но не заби­ва­ем с упор­ством глуп­цов или безум­цев. Есть то, что не поз­во­ля­ет нам пре­вра­щать­ся в ледыш­ку. Поэ­зия. Она и повод, и при­чи­на, она и сред­ство, и цель. И глав­ное сомне­ние, кото­рое одо­ле­ва­ет, когда неволь­но сопри­ка­са­ешь­ся с истин­ной поэ­зи­ей, такое – зачем она? для чего она? что может изме­нить и может ли вооб­ще изме­нить она хоть что-то в нашей жизни?

Отве­чу сам для себя на эти вопро­сы так. Если я вижу Вале­рия Кре­ме­ра в Сою­зе писа­те­лей, в ста­рень­ком нашем писа­тель­ском доми­ке, то раду­юсь, пото­му что могу рас­счи­ты­вать на что-то новое в раз­го­во­ре. Если я не успе­ваю прий­ти на твор­че­скую встре­чу с поэтом, то огор­ча­юсь, пото­му что, ста­ло быть, не успе­ваю услы­шать поэ­зию. Если я откры­ваю сти­хо­твор­ный сбор­ник Кре­ме­ра, то же «Сви­де­тель­ство жиз­ни», напри­мер, или его бле­стя­щие сти­хо­твор­ные под­бор­ки в жур­на­ле «Вол­гаXXI век», то наде­юсь най­ти и нахо­жу неожи­дан­ную стро­ку, о кото­рой потом, через вре­мя, вдруг вспом­ню, как вспо­ми­нал сти­хо­тво­ре­ние про «ниче­го не слу­чи­лось» в ту пору, когда мне было очень труд­но и я цеп­лял­ся памя­тью за мотив, начи­на­ю­щий­ся после слова.

И сно­ва ищешь ты прилежно

Назва­нье взгля­ду моему.

Не бой­ся. Это про­сто нежность.

Ни для чего. Нипочему…

Так что нуж­на. Хотя бы кому-то одно­му, хотя бы тебе лич­но – поэ­зия нуж­на. И не для меж­со­бой­чи­ка, а ради с миром раз­го­во­ра. Ведь что мы дела­ем в сверх­ско­рост­ное вре­мя? Мы отста­и­ва­ем своё пра­во на то, что­бы заме­чать дета­ли, на воз­мож­ность посто­ять на оста­нов­ке и неспеш­но пого­во­рить, сопро­тив­ля­ем­ся, каж­дый на сво­ём мик­ро­участ­ке фрон­таль­ной схват­ки, лобо­во­му вос­при­я­тию жиз­ни. Чаще все­го с един­ствен­ным ружье­цом напе­ре­вес и без еди­но­го шан­са на успеш­ный исход. И всё же. Вот вышел на днях в Сара­то­ве аль­ма­нах «Впе­чат­ле­ния», что изда­ёт вдум­чи­вый кри­тик и веря­щий в живое сло­во писа­тель Вик­тор Бирюлин. «Впе­чат­ле­ния» – такой фор­пост не зави­си­мой от поли­ти­че­ской коньюк­ту­ры мыс­ли. Сре­ди авто­ров аль­ма­на­ха – вме­сте со Свет­ла­ной Кеко­вой, Иго­рем Алек­се­е­вым, Нико­ла­ем Бол­ку­но­вым, Яшой Уди­ным, Ива­ном Шуль­пи­ным, – поэт Вале­рий Кремер.

Если одним сло­вом о поэте Кре­ме­ре, какой он? Отваж­ный. Для это­го насу­пив­ше­го­ся, хму­ро­го пред­зи­мья, для этих про­мозг­лых позд­них день­ков с их туск­лым, едва ли не люми­нес­цент­ным све­том, для этой дорож­ной колеи с вмёрз­ши­ми кле­но­вы­ми созвез­ди­я­ми, для нас с вами спа­си­тель­но важ­но, может быть, что есть чело­век, кото­рый отва­жи­ва­ет­ся смот­реть с неж­но­стью на осты­ва­ю­щую землю.