Я спросил у ясеня

– Берёшь? Ну берёшь, что ли?

Я пере­во­жу взгляд на тор­гов­ку, рас­хва­ли­ва­ю­щую свой оран­же­вый, кажу­щий­ся каким-то нездеш­ним на фоне мяг­ко заштри­хо­ван­ных снеж­ком декабрь­ских суме­рек товар. Ящик с ман­да­ри­на­ми, и прав­да, раду­ет глаз. Их поме­ран­цо­вый, как бы под­све­чен­ный изнут­ри гля­нец застав­ля­ет при­оста­но­вить шаг.

– Всё раз­ду­мы­ва­ет и раз­ду­мы­ва­ет, погля­ди­те-ка! Чё думать-то – бери! То уж ско­ро про яспро­си­лу­я­се­ня петь нач­нём, а у тебя и ман­да­ри­ны не при­па­се­ны ещё. Род­ные, абхаз­ские. Бери!

– Про что, про что петь нач­нём? – Мне понра­вил­ся обо­рот, соеди­ня­ю­щий несколь­ко слов в одно. И я уточ­няю, точ­но бы не рас­слы­шав: – Так про что же?

– Гово­рю же: про яспро­си­лу­я­се­ня, – объ­яс­ня­ет под­сев­шим, загру­бев­шим на холо­де голо­сом ещё совсем, в сущ­но­сти, моло­дая жен­щи­на. – Ну, там, баня и, как его, Иппо­лит. А в самом нача­ле ещё поют про… Да хва­тит голо­ву-то мне дурить: кило­грамм, пару?..

…Пере­до мной лите­ра­тур­ная энцик­ло­пе­дия трид­ца­то­го года. На пожел­тев­шей от вре­ме­ни стра­ни­це читаю: «Кир­шон Вла­ди­мир Михай­ло­вич (1902 – ) – совре­мен­ный дра­ма­тург, один из руко­во­ди­те­лей Рос­сий­ской ассо­ци­а­ции про­ле­тар­ских писа­те­лей. Родил­ся в семье интел­ли­ген­тов-мень­ше­ви­ков, в 1905 – 1907 ото­шед­ших от поли­ти­че­ской рабо­ты. Окон­чил 6 клас­сов гим­на­зии, вес­ной 1918 всту­пил в ком­со­мол и ушел на кав­каз­ский фронт… Орга­ни­зо­вал Ростов­скую, а затем и Севе­ро­кав­каз­скую ассо­ци­а­цию про­лет­пи­са­те­лей. В 1925 пере­ехал в Моск­ву… В насто­я­щее вре­мя – сек­ре­тарь РАППа»…

Обра­ти­те вни­ма­ние на длин­ное-длин­ное тире после даты рож­де­ния, даже и не под­ра­зу­ме­ва­ю­щее пока ско­ро­го опре­де­ле­ния вто­рой циф­ры: вся жизнь лит­функ­ци­о­не­ра, как бы мы сей­час ска­за­ли, ещё, кажет­ся, впе­ре­ди. Самое нача­ло трид­ца­тых. «Ради­каль­но настро­ен­ный певец ком­му­ни­сти­че­ских стро­ек и кол­лек­ти­ви­за­ции», сла­вя­щий «руко­во­ди­те­ля ново­го типа», «стой­ко­го боль­ше­ви­ка в лице това­ри­ща Ста­ли­на», ещё толь­ко начи­на­ет «рабо­тать лок­тя­ми», про­дви­га­ясь всё выше и выше по карьер­ной лест­ни­це. «Кир­шон, – напи­шет позд­нее дра­ма­тург Алек­сандр Афи­но­ге­нов, близ­ко знав­ший оди­оз­но­го началь­ни­ка рап­пов­цев, – это вопло­ще­ние карье­риз­ма в лите­ра­ту­ре. Пол­ная убеж­дён­ность в сво­ей гени­аль­но­сти и непо­гре­ши­мо­сти… Он мог дер­жать­ся в искус­стве толь­ко бла­го­да­ря необы­чай­но раз­ви­той энер­гии устра­и­вать­ся, про­ле­зать на пер­вые места, бить всех сво­им авто­ри­те­том, кото­рый им же искус­ствен­но и создавался…»

Харак­те­ри­сти­ка, судя по все­му, вер­ная. Если доба­вить к ней актив­ное уча­стие Кир­шо­на в трав­ле Миха­и­ла Бул­га­ко­ва, если вспом­нить увен­чан­ные его изящ­ным, чуть ли не ари­сто­кра­ти­че­ским росчер­ком мно­го­чис­лен­ные откры­тые пись­ма, тре­бу­ю­щие бес­по­щад­но карать «вра­гов рево­лю­ции», напри­мер «троц­кист­ско-зино­вьев­ское отре­бье», то порт­рет перед нами создаст­ся вполне опре­де­лён­ный. Поче­му же я всё-таки решил обра­тить­ся к столь «отри­ца­тель­ной» фигу­ре, совер­шен­но и, ско­рее все­го, заслу­жен­но теперь поза­бы­той? Поче­му решил­ся назвать имя, дав­но уже исчез­нув­шее из лите­ра­тур­но­го оборота?

Дума­ет­ся, дело тут не толь­ко в пово­де, под­ска­зан­ном острой на язык пове­ли­тель­ни­цей ман­да­ри­но­вых ящи­ков. О Вла­ди­ми­ре Кир­шоне мало что было напи­са­но за послед­нее вре­мя. Почти ниче­го! Лишь бле­стя­щее эссе Вален­ти­на Анто­но­ва, обна­ру­жен­ное мной в интер­не­те, да несколь­ко попут­ных и весь­ма, к сло­ву, пре­не­бре­жи­тель­ных реплик в свя­зи с судь­бой Миха­и­ла Бул­га­ко­ва. А ведь пье­сы Кир­шо­на в своё вре­мя гре­ме­ли. «Город вет­ров», «Кон­стан­тин Тере­хин», «Хлеб». В 1927 году дра­ма­тург созда­ёт дра­му «Рель­сы гудят», где впер­вые в «моло­дой про­ле­тар­ской дра­ма­тур­гии» дей­ствие пере­но­сит­ся в цех, к стан­ку, а герои изоб­ра­жа­ют­ся реаль­ны­ми людь­ми со сво­и­ми досто­ин­ства­ми и недо­стат­ка­ми неза­ви­си­мо от соци­аль­но-клас­со­вых харак­те­ри­стик. Это потом, бли­же к семи­де­ся­тым, талант­ли­вей­шие совет­ские дра­ма­тур­ги, такие, как Гель­ман, будут раз­ви­вать жанр «про­из­вод­ствен­ной дра­мы», к кото­рой при­ня­то ныне отно­сить­ся насмеш­ли­во-скеп­ти­че­ски, но кото­рая яви­ла зри­те­лю очень даже яркие образ­цы, хотя бы ту же «Пре­мию». А начи­на­лось-то всё с Киршона!

Одна­ко не в пье­сах дело. Точ­нее гово­ря, не в дра­ма­тур­ги­че­ском талан­те авто­ра. А может, Вла­ди­мир Кир­шон был свя­зан с Сара­то­вом и вооб­ще с Повол­жьем и спо­со­бен вызвать у чита­те­лей кра­е­вед­че­ский, так ска­зать, инте­рес? Нет, не может. Если он и был как-то свя­зан с волж­ски­ми горо­да­ми, то лишь весь­ма и весь­ма опо­сре­до­ван­но, ока­зы­ва­ясь здесь про­ез­дом по рап­пов­ским делам. Ну, ещё был зна­ком с Фёдо­ром Пан­фё­ро­вым, авто­ром леген­дар­ных «Брус­ков», нико­гда, впро­чем, не раз­де­ляв­шим сомни­тель­ных карьер­ных устрем­ле­ний Кир­шо­на, тем более при­ё­мов его борь­бы и агрес­сив­но­го настроя по отно­ше­нию к товарищам-писателям.

И всё-таки Вла­ди­мир Кир­шон – почему?

Я спро­сил у ясеня,

Где моя любимая?

Ясень не отве­тил мне,

Качая голо­вой.

Я спро­сил у тополя,

Где моя любимая?

Тополь забро­сал меня

Осен­нею листвой…

Кто же не пом­нит тон­чай­ших лири­че­ских строк из едва ли не глав­ной пес­ни ряза­нов­ско­го ново­год­не­го филь­ма? Все пом­нят, все зна­ют наизусть, напе­ва­ют, повто­ря­ют вслух и про себя. «Ме-сяц скрыл-ся в об-ла-ке, не отве­тил мне…» Но мало кто заме­ча­ет мель­ка­ю­щую в тит­рах фами­лию Кир­шо­на, зна­ча­ще­го­ся сре­ди авто­ров песен­ных тек­стов. Да, как раз Вла­ди­мир Кир­шон и явля­ет­ся авто­ром лири­че­ско­го шедев­ра. И не сде­ла­но ведь сти­хо­тво­ре­ние, не руко­твор­ное оно, а сотво­рён­ное – чудом! Каж­дая стро­ка в нём – о сво­бо­де, каж­дое вос­кли­ца­ние и каж­дая запя­тая – неза­ви­си­мо­стью души чело­ве­че­ской про­дик­то­ва­на. Такие сти­хи не чита­ешь, а про­сто задер­жи­ва­ешь вме­сте с выдо­хом в гру­ди, пере­до­ве­ря­ешь серд­цу. И ниче­го уди­ви­тель­но­го нет в том, что лейт­мо­ти­вом самой, быть может, чело­веч­ной нашей кар­ти­ны ста­ло имен­но это сти­хо­тво­ре­ние, поло­жен­ное на музы­ку М. Таривердиевым.

Инте­рес­но: Тихон Хрен­ни­ков дав­ным-дав­но, ока­зы­ва­ет­ся, тоже напи­сал музы­ку на сти­хи Кир­шо­на: «У меня, – вспо­ми­нал заме­ча­тель­ный ком­по­зи­тор, – было пове­се­лей, чем у Таривер­ди­е­ва. Там это была иро­ни­че­ская пес­ня». Да толь­ко та нот­ная лине­еч­ка не сохра­ни­лась… И ещё деталь: не в поэ­ти­че­ском сбор­ни­ке сти­хо­тво­ре­ние «Я спро­сил у ясе­ня» отыс­ка­ли созда­те­ли филь­ма – Кир­шон не писал сти­хи спе­ци­аль­но, не выпус­кал сти­хо­твор­ных кни­жек. Он сочи­нял их вро­де бы как слу­чай­но, вкла­ды­вая в уста геро­ев сво­их пьес. Одна­ко како­го-либо точ­но­го сви­де­тель­ства о поэ­ти­че­ском насле­дии Кир­шо­на не оста­лось. Нель­зя, на мой взгляд, исклю­чать, что во вре­мя аре­ста сти­хо­твор­ные тет­рад­ки или какие-либо дру­гие наброс­ки в сти­хах были уничтожены…

Мно­гое, и вер­но, не сохра­ни­лось. Вгля­ды­ва­ясь в дав­ние фото­гра­фии, неволь­но ловишь себя на том, что перед тобой не лица точ­но бы, а слеп­ки со слеп­ков, застыв­шие до неузна­ва­е­мо­сти, не пере­да­ю­щие и сотой доли всех тре­вог, сомне­ний и радо­стей, отра­жа­е­мых хотя бы одни­ми толь­ко гла­за­ми люд­ски­ми в повсе­днев­ной жиз­ни. И чем повсе­днев­нее, обы­ден­нее момент, тем выра­зи­тель­нее взгля­ды! Залих­ват­ский чуб Пар­фё­но­ва, груст­ная фаде­ев­ская улыб­ка (хотя до мая пять­де­сят шесто­го ещё целая жизнь и целая смерть!), мод­ная жилет­ка Кир­шо­на и его же весь какой-то роман­ти­че­ски при­под­ня­тый образ…

Каким же всё-таки он был, Вла­ди­мир Киршон?

Самый яркий и, навер­ное, худо­же­ствен­но выра­зи­тель­ный порт­рет авто­ра бес­смерт­но­го сти­хо­тво­ре­ния создан Миха­и­лом Бул­га­ко­вым. Как извест­но, повто­рю, Кир­шон вёл актив­ную про­па­ган­ду про­тив «попут­чи­ков», наста­и­вая на «самых реши­тель­ных» мерах в борь­бе с ними. Миха­ил Бул­га­ков под­вер­гал­ся со сто­ро­ны сек­ре­та­ря РАП­Па осо­бен­но рез­кой кри­ти­ке. Про­ще гово­ря – без­жа­лост­ной и бес­со­вест­ной трав­ле. И вот в рас­ска­зе «Был май», завер­шён­ный Бул­га­ко­вым в 1934 году, пред нами пред­ста­ёт моло­дой, щего­ле­ва­тый, пол­ный аплом­ба, несколь­ко само­уве­рен­ный и в то же вре­мя не лишён­ный како­го-то демо­ни­че­ско­го оба­я­ния Поли­евкт Эду­ар­до­вич, в чер­тах кото­ро­го совре­мен­ни­ки сра­зу же узна­ли Кир­шо­на. Вот фраг­мент это­го ёмко­го и необъ­яс­ни­мо прон­зи­тель­но­го рассказа:

«Я уви­дел его. Он сто­ял, при­сло­нив­шись к стене теат­ра и зало­жив ногу за ногу. Ноги эти были обу­ты в кро­ва­во-рыжие туфли на пух­лой подош­ве, над туф­ля­ми были тол­стые шер­стя­ные чул­ки, а над чул­ка­ми – шоко­лад­но­го цве­та пузы­ря­ми шта­ны до колен. На нем не было пиджа­ка. Вме­сто пиджа­ка на нем была стран­ная курт­ка, сде­лан­ная из зам­ши, из кото­рой неко­гда дела­ли муж­ские кошель­ки. На гру­ди – метал­ли­че­ская дорож­ка с пря­жеч­кой, а на голо­ве – жен­ский берет с корот­ким хво­сти­ком. Это был моло­дой чело­век осле­пи­тель­ной кра­со­ты с длин­ны­ми рес­ни­ца­ми, бод­ры­ми гла­за­ми. Перед ним сто­я­ли пять чело­век акте­ров, одна актри­са и один режис­сер. Они пре­граж­да­ли путь в воро­та. Я снял шля­пу и покло­нил­ся моло­до­му чело­ве­ку. Он при­вет­ство­вал меня стран­ным обра­зом. Имен­но – сце­пил ладо­ни обе­их рук, под­нял их квер­ху и как бы зазво­нил в неви­ди­мый коло­кол. Он посмот­рел на меня прон­зи­тель­но, лихо улы­ба­ясь необык­но­вен­ной кра­со­ты глазами».

Какой яркий, коло­рит­ный типаж! Мод­ни­ком, едва ли не фран­том пока­зан здесь писа­тель-функ­ци­о­нер. И какое вни­ма­ние гла­зам и рукам, ста­но­вя­щим­ся вдруг неви­ди­мым коло­ко­лом. И эта зло­ве­щая цве­то­вая деталь – кро­ва­во-крас­ные туфли…

Поти­хо­неч­ку под­кра­ды­ва­ет­ся трид­цать седь­мой. Будучи рань­ше став­лен­ни­ком Ген­ри­ха Яго­ды (сме­нён­но­го Нико­ла­ем Ежо­вым), Кир­шон авто­ма­ти­че­ски, если разо­брать­ся, попал в чёр­ный спи­сок. Если его руки и скла­ды­ва­лись тогда в коло­кол, то, ско­рее все­го, это был крик о помо­щи. В мае 1937 года Кир­шо­на исклю­ча­ют из соста­ва прав­ле­ния Сою­за писа­те­лей, а вско­ре, в чис­ле «орто­док­саль­ных ком­му­ни­сти­че­ских лите­ра­то­ров» (Л. Авер­бах, Б. Ясен­ский) аре­сто­вы­ва­ют, что­бы обви­нить в при­над­леж­но­сти «к троц­кист­ской груп­пе в лите­ра­ту­ре». Это нам, с пози­ции дня сего­дняш­не­го, лег­ко вер­шить суд, раз­ма­хи­вать рука­ми, опре­де­лять, кто прав, а кто вино­ват. «Да вот мы бы тогда бы…» И всё такое… Суд вооб­ще вер­шить все­гда лег­че, чем быть суди­мым… И всё же вду­ма­ем­ся: како­ва исто­ри­че­ская наша, так ска­зать, наслед­ствен­ность, если одно из самых лири­че­ски выра­зи­тель­ных сти­хо­тво­ре­ний совет­ской поэ­зии напи­сал паск­ви­лянт, донос­чик и бес­прин­цип­ный карье­рист? Страш­но, мучи­тель­но думать об этом. И ещё, может быть, страш­ней осо­зна­вать, что раз­ве ты лич­но, в сво­ём вре­ме­ни, в сво­ей «сво­бод­ной» совре­мен­но­сти не рабо­леп­ству­ешь на каж­дом шагу-шажоч­ке, оправ­ды­ва­ясь тем, что у тебя семья, что «это пока», а потом всё будет по-ино­му, что каж­дый ста­ра­ет­ся выжить как может… И нет, кажет­ся, выхо­да из пороч­но­го кру­га ком­про­мис­сов и самопослаблений.

…Неза­дол­го до аре­ста Кир­шон пишет послед­нюю свою пье­су – «Хлеб». Я про­чи­тал её перед тем, как рас­ска­зать о судь­бе писа­те­ля. Зна­е­те, а хоро­шая, зре­лая вещь, и глав­ное – пол­ная тре­вож­ных предчувствий.

При­го­вор – смерт­ная казнь – при­во­дит­ся в испол­не­ние на поли­гоне «Ком­му­нар­ка», где авто­ра обра­ще­ния к ясе­ню спеш­но хоро­нят. Вла­ди­ми­ра Михай­ло­ви­ча зака­пы­ва­ют в зем­лю поско­рей, в чис­ле про­чих, кому несть ни име­ни, ни чис­ла. Слиш­ком мно­го у пала­чей и похо­рон­щи­ков рабо­ты. А талант­ли­вых людей – ещё боль­ше. И теперь даже точ­но­го места, где похо­ро­нен писа­тель, мы не знаем.

В 1955 году, за год до само­убий­ства Алек­сандра Фаде­е­ва («Луч­шие кад­ры литературы…физически истреб­ле­ны или погиб­ли, бла­го­да­ря пре­ступ­но­му попу­сти­тель­ству власть иму­щих… Я с пре­ве­ли­кой радо­стью, как избав­ле­ние от это­го гнус­но­го суще­ство­ва­ния, где на тебя обру­ши­ва­ет­ся под­лость, ложь и кле­ве­та, ухо­жу из этой жиз­ни», – гово­рил в про­щаль­ном пись­ме автор «Моло­дой гвар­дии»), Вла­ди­ми­ра Кир­шо­на реа­би­ли­ти­ру­ют. Но исто­ри­че­ская память не выда­ёт Вла­ди­ми­ру Михай­ло­ви­чу реа­би­ли­та­ци­он­ных доку­мен­тов. Кир­шо­на забы­ва­ют напрочь, наглу­хо, его имя пере­ста­ёт даже упо­ми­нать­ся, и тем более уж ста­но­вит­ся неумест­ным в шести­де­ся­тые. Но вот неожи­дан­но, каким-то чудес­ным обра­зом вста­ёт оно в один ряд с име­на­ми достой­ней­ши­ми – в кино­филь­ме «Иро­ния Судь­бы или С лёг­ким паром!». Борис Пастер­нак, Мари­на Цве­та­е­ва, Алек­сандр Кочет­ков (созда­тель бес­смерт­ной «Бал­ла­ды о про­ку­рен­ном вагоне»), Бэл­ла Ахма­ду­ли­на… И Вла­ди­мир Киршон.

Длин­ное-длин­ное тире после даты рождения.

Корот­кая-корот­кая жизнь.

…Снег рас­хо­дит­ся, и метель поче­му-то сжи­ма­ет мне серд­це холод­ной неви­ди­мой ладо­нью. Я спе­шу к трам­вай­ной оста­нов­ке с ноч­но­го уже, пред­празд­нич­но иллю­ми­ни­ру­ю­ще­го рын­ка. И вдруг оста­нав­ли­ва­юсь ещё нена­дол­го и обо­ра­чи­ва­юсь. Отку­да-то из-за мете­ли, из-за тём­но-белё­со­го её заве­са доно­сит­ся голос зна­ко­мой нашей тор­гов­ки. Она, бед­ная, вер­но уже успе­ла сде­лать пару лиш­них глот­ков из завет­ной фля­жеч­ки, что­бы согреть­ся, и кому-то дру­го­му про­да­ёт – абхаз­ские, род­ные. И голос её зву­чит ещё более сип­ло, как-то наждачно:

– Берёшь? Ну берёшь, что ли? Чё думать-то – бери! Новый год ско­ро. Петь нач­нём про я‑с­про-сил-у-я-се-ня-а‑а…