Семейная сага

Семей­ная сага все­гда была очень попу­ляр­ным жан­ром, как в лите­ра­ту­ре, так и в кине­ма­то­гра­фе, но в лите­ра­ту­ре – осо­бен­но . Пожа­луй, это лег­ко мож­но объ­яс­нить кри­зи­сом соб­ствен­но семьи, кото­рый начал­ся отнюдь не послед­ние годы, а про­дол­жа­ет­ся с момен­та ее, семьи, воз­ник­но­ве­ния. Гол­су­ор­си, «Сага о Фор­сай­тах», Томас Манн «Буд­ден­бро­ки. Исто­рия гибе­ли одно­го семей­сва», Анри Тру­айя «Семья Эгле­тьер», Эмиль Золя «Ругон-Макар­ры», Джон Стейн­бек «К восто­ку от Эде­ма», Джон Ирвинг «Пра­ви­ла вино­де­лов», Иза­бель Альен­де «Дом духов», про­дол­жать мож­но долго.

К кон­цу два­дца­то­го века пре­сло­ву­тый кри­зис семьи не усу­гу­бил­ся, но заи­мел новые

За послед­нее деся­ти­ле­тие мож­но выде­лить Анне Б. Раг­де с «Топо­лем бер­лин­ским», Лар­са Кри­стен­се­на с «Пол­у­б­ра­том», Мор­те­на Рам­слан­да с «Соба­чьей голо­вой» и Грэ­ма Джой­са – с «Прав­дой жиз­ни», но не могу оста­но­вить­ся и добав­лю еще Кан­нин­ге­ма — с «Пло­тью и кро­вью». Разу­ме­ет­ся, тема семьи и ее судеб не чуж­да и оте­че­ствен­но­му лите­ра­то­ру, в том чис­ле и гарф­ско­го про­ис­хож­де­ния: «Дет­ство. Отро­че­ство. Юность» от Льва Тол­сто­го, «Хож­де­ние по мукам» Алек­сея Тол­сто­го, «Веч­ный зов» Ана­то­лия Ива­но­ва, «Порт-Артур» Алек­сандра Сте­па­но­ва, «Угрюм-река» Алек­сандра Шиш­ко­ва, и так далее, и так далее. Про­шлый год ока­зал­ся наи­бо­лее уро­жай­ным на семей­ный саги от рос­сий­ско­го лите­ра­то­ра. Люд­ми­ла Улиц­кая напи­са­ла роман «Зеле­ный шатер», Сер­гей Куз­не­цов — «Хоро­вод воды», даже Алек­сандра Мари­ни­на в несколь­ких томах изда­ет «Взгляд из веч­но­сти». Хоте­лось бы сюда при­тя­нуть и Рома­на Сен­чи­на с «Елты­ше­вы­ми», но «Елты­ше­вы» все-таки вышли в свет годом ранее.

Инте­рес­ным пред­став­ля­ет­ся попыт­ка срав­не­ния Куз­не­цов­ско­го «Хоро­во­да воды» – номи­нан­та пре­мий «Наци­о­наль­ный бест­сел­лер» и «Боль­шая кни­га» и «Зеле­но­го шат­ра» Улиц­кой — тоже номи­нан­та «Боль­шой кни­ги», к сло­ву сказать.

Эти про­из­ве­де­ния очень раз­ные, несмот­ря на при­над­леж­ность к одно­му жан­ру и выда­ю­щий­ся лите­ра­тур­ный талант обо­их писа­те­лей. Люд­ми­ла Улиц­кая взя­ла к сво­е­му рома­ну эпи­гра­фом зна­ме­ни­тую фор­му­лу Бори­са Пастер­на­ка: «Не уте­шай­тесь неправо­тою вре­ме­ни. Его нрав­ствен­ная неправо­та не дела­ет еще Вас пра­вым, его бес­че­ло­веч­но­сти недо­ста­точ­но, что­бы, не согла­ша­ясь с ним, тем уже и быть чело­ве­ком». Мне пред­став­ля­ет­ся, что сде­ла­ла она это, уже пол­но­стью закон­чив лите­ра­тур­ный труд, и подыс­ки­вая в клас­си­ке наи­бо­лее убе­ди­тель­ное ему … ну, не оправ­да­ние, конеч­но, а допол­ни­тель­но обос­но­ва­ние. Пото­му что глав­ной темой «Зеле­но­го шат­ра» Улиц­кая сде­ла­ла имен­но необ­хо­ди­мость оста­вать­ся чело­веч­ным в бес­че­ло­веч­ное вре­мя, досто­вер­но пока­зав это на мно­го­чис­лен­ных примерах.

Роман пунк­тир­но состав­лен из трех десят­ков новелл, эмо­ци­о­наль­но­го про­ло­га о смер­ти Ста­ли­на и эпи­ло­га о смер­ти Брод­ско­го, рубе­жа­ми инте­ре­су­ю­щей авто­ра эпо­хи. Попав­шие в эти рам­ки исто­ри­че­ские собы­тия (похо­ро­ны Ста­ли­на, два­дца­тый съезд ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии, хру­щев­ская отте­пель, дис­си­дент­ское дви­же­ние в его нача­ле и раз­ви­тии, про­цесс над Синяв­ским и Дани­элем, появ­ле­ние поли­ти­че­ской фигу­ры Бреж­не­ва, пер­вая вол­на эми­гра­ции) писа­тель­ни­ца засе­ля­ет сво­и­ми пер­со­на­жа­ми, и застав­ля­ет пер­со­на­жей про­жи­вать эпи­зо­ды изнут­ри. Одна­ко, на мой взгляд, имен­но в этом про­из­ве­де­нии Улиц­кой несколь­ко меша­ет наро­чи­тая нази­да­тель­ность инто­на­ции; я очень ценю её про­зу и могу ино­гда уко­рить: очень это отво­ра­чи­ва­ет от авто­ра, когда он вдруг начи­на­ет раз­го­ва­ри­вать с наро­дом, как рупор эпо­хи или зада­ет­ся вопро­сом о роли писа­те­ля в совре­мен­ном мире.

«Зеле­но­му шат­ру» очень бы повез­ло, если бы он не пре­вра­тил­ся в роман вос­пи­та­ния, при­чем типич­ный. В цен­тре вни­ма­ния авто­ра – три героя, маль­чи­ки. Они вме­сте учились.

«Илья был длин­ным и тощим, руки и ноги тор­ча­ли из корот­ких рука­вов и шта­нин. К тому же не было гвоз­дя и желе­зя­ки, кото­рые не вырва­ли бы клок из его одеж­ды. Его мать, оди­но­кая и уны­лая Мария Федо­ров­на, из сил выби­ва­лась, что­бы наста­вить кри­вые запла­ты совер­шен­но кри­вы­ми руками».

«Сани­но поло­же­ние было худ­шим. Зависть и отвра­ще­ние вызы­ва­ли у одно­класс­ни­ков кур­точ­ка на мол­нии, деви­чьи рес­ни­цы, раз­дра­жа­ю­щая мило­вид­ность лица и полот­ня­ные сал­фет­ки, в кото­рые был завер­нут домаш­ний бутер­брод. К тому же он учил­ся играть на пиа­ни­но, и мно­гие виде­ли, как он с бабуш­кой в одной руке и нот­ной пап­кой в дру­гой сле­до­вал по ули­це Чернышевского».

«Соеди­нил Илью и Саню Миха, когда появил­ся в пятом клас­се, вызвав общий вос­торг: он был иде­аль­ной мише­нью для вся­ко­го неле­ни­во­го — клас­си­че­ским рыжим. Наго­ло стри­жен­ная голо­ва, отли­ва­ю­щий крас­ным золо­том кри­вой чуб­чик, про­зрач­ные мали­но­вые уши пару­са­ми, торч­ком сто­я­щие на непра­виль­ном месте голо­вы, как-то слиш­ком близ­ко к щекам, белиз­на и вес­нуш­ча­тость, даже гла­за с оран­же­вым пере­ли­вом. К тому же — очка­рик и еврей».

Далее ребя­та рас­тут. Взрос­ле­ют, меня­ют­ся, встре­ча­ют людей, спо­соб­ству­ю­щих этим изме­не­ни­ям в той или иной сте­пе­ни, и мно­гое гово­ре­но уже об идее има­го, рас­про­стра­нен­ной био­ло­гом Улиц­кой и на отряд хомо сапи­енс. У кого-то полу­ча­ет­ся стать насто­я­щей взрос­лой осо­бью, а кто-то пред­по­чи­та­ет оста­вать­ся кукол­кой, обры­вая цикл развития.

К рома­ну Сер­гея Куз­не­цо­ва Хоро­вод воды эпи­гра­фом сто­ит: «Нет ниче­го пафос­нее ста­ро­го алка­ша». Его герои – насто­я­щие род­ствен­ни­ки, дво­ю­род­ные или единокровные.

Ники­та Мель­ни­ков – пред­при­ни­ма­тель, про­да­ет аква­ри­умы и обо­ру­до­ва­ние к ним.

«У Ники­ты нет детей.

У Ники­ты есть неболь­шой биз­нес, есть хоро­шая квар­ти­ра, маши­на «той­о­та», жена Маша — а детей нет. Но она чита­ет отзы­вы о род­до­мах — а вдруг…

Вро­де он не слиш­ком на эту тему переживает.

Сей­час он сидит на краю гости­нич­ной кро­ва­ти, про­сты­ня мок­рая — хоть выжи­май, рубаш­ка и брю­ки валя­ют­ся где-то на полу, вме­сте с Даши­ным пла­тьем. Сама Даша рядом, лежит на спине, чуть повер­нув­шись к Ники­те, заки­нув пол­ные руки за голо­ву, покры­тую корот­ки­ми — несколь­ко мил­ли­мет­ров — волосами.

В глад­ко выбри­тых под­мыш­ках бле­стят капель­ки пота, и на гру­ди тоже, и на бед­рах, и на живо­те. Ники­те кажет­ся, даже в пуп­ке — малень­кая лужица.

Даша улы­ба­ет­ся.

Улыб­ка, пол­ные руки, пово­рот головы.

В ушах — мас­сив­ные сереб­ря­ные серь­ги. Про­ко­ло­тая бровь и — теперь Ники­та зна­ет об этом — язык.

Вот она, Даша. Ей два­дцать два.

Ники­те через три года — сорок.

Он дума­ет: непло­хо полу­чи­лось, а?

Зна­чит, у Ники­ты еще есть моло­дая любов­ни­ца. Зовут Даша».

Еще у Ники­ты есть свод­ный брат – Саша Море­ухов, спив­ший­ся худож­ник, когда-то – пода­ю­щий боль­шие надеж­ды и вооб­ще чистый талант.

«Вна­ча­ле, как все­гда, кок­тей­ли, ну, такие, деше­вые, в баноч­ках. Типа «отверт­ка» и «джин-тоник». Ино­гда — двух­лит­ров­ка «Оча­ков­ско­го». Я так дол­го могу — неде­лю, две, даже месяц. Пока день­ги не нач­нут кончаться.

А потом?

Потом — как все­гда. Под­хо­жу к при­лав­ку, ну, зна­ешь, у меня рядом с домом есть такой мага­зин­чик, «На опуш­ке», я все­гда поче­му-то там бух­ло поку­паю… и, зна­чит, под­хо­жу я к при­лав­ку и вме­сто джин-тони­ка про­шу «вод­ки за трид­цать» — и тогда про­дав­щи­ца доста­ет отку­да-то бутыл­ку, каж­дый раз с новой эти­кет­кой, но все­гда по той же цене. И я пря­мо у при­лав­ка делаю несколь­ко боль­ших глот­ков, а потом ниче­го уже не помню».

У свод­ных бра­тьев есть дво­ю­род­ная сест­ра – Аня, или Эль­ви­ра, такое имя ей дала при рож­де­нии татар­ская баб­ка, снай­пер и геро­и­ня вой­ны. Аня – про­дав­щи­ца обу­ви в тор­го­вом цен­тре, в оди­ноч­ку вос­пи­ты­ва­ет сына и не ждет ниче­го хоро­ше­го ни от жиз­ни вооб­ще, ни от муж­чин в частности.

«Пят­на­дцать лет тру­до­во­го ста­жа, пят­на­дцать лет само­сто­я­тель­ной жиз­ни — да еще и в самые страш­ные годы, после перестройки.

Аня пом­нит: тяже­лое было время.

Она пом­нит: тало­ны, пустые при­лав­ки, ком­мер­че­ские палат­ки, веще­вые рын­ки, обмен­ни­ки, мил­ли­он­ные цен­ни­ки, аббре­ви­а­ту­ру «у. е.», дено­ми­на­цию, опто­вые рын­ки, закры­тые пави­льо­ны, тор­го­вые цен­тры, кри­зис девя­но­сто вось­мо­го, и сно­ва — пустые при­лав­ки, все сначала.

Пят­на­дцать лет про­дав­щи­цей. А что делать? Не в кил­ле­ры же идти. Да и стре­лять она не умеет.

В отли­чие от бабушки».

У Ани есть дво­ю­род­ная сест­ра по мате­ри – стран­ная девуш­ка Рим­ма, выбрав­шая себе для жиз­ни пол­но­стью выду­ман­ный мир.

Это – глав­ные герои

Они живут, часто вооб­ще не подо­зре­вая о суще­ство­ва­нии друг дру­га, тем не менее, являя собой сооб­ще­ство людей, соеди­нен­ных не водой – кро­вью. Такое сооб­ще­ство ино­гда назы­ва­ют семьей.

Далее роман раз­рас­та­ет­ся вглубь и вширь, от каж­до­го из геро­ев, совер­шен­ной копи­ей гене­а­ло­ги­че­ско­го дре­ва, рас­хо­дят­ся чер­точ­ки, штри­хи, соеди­ня­ю­щие их с пер­со­на­жа­ми новых уровней.

Основ­ной иде­ей рома­на явля­ет­ся един­ство семьи, и ее глав­ная цель – про­дол­же­ние чело­ве­ка в сле­ду­ю­щем поко­ле­нии, и далее.