Всего половина года

Пол­го­да назад погиб Роман Хахалин.

Фев­раль не очень похож на август. В авгу­сте дере­вья сто­ят с листья­ми, в фев­ра­ле кру­гом снег и ниче­го тако­го. В авгу­сте 31 день, в фев­ра­ле куда мень­ше, хотя вот в кон­крет­но этом будет 29, висо­кос­ный год. Вто­ро­го авгу­ста – день десант­ни­ка, а вто­ро­го фев­ра­ля – день сур­ка. Рома умер вто­ро­го авгу­ста, и про­шло все­го полгода.

Зимой клад­би­ще выгля­дит стран­но. Не то что­бы вес­ной-летом оно выгля­де­ло луч­ше, но зимой кре­сты по верх­нюю пере­кла­ди­ну в сугро­бе, кера­ми­че­ские порт­ре­ты залеп­ле­ны сне­гом, и что­бы посмот­реть на лица мерт­вых, нуж­но хоро­шень­ко потру­дить­ся, ору­дуя пер­чат­кой, потом голой рукой. Мы сто­им, сво­е­го покой­ни­ка обна­ру­жи­ли почти сра­зу, немно­го похо­ди­ли, уто­пая в сне­гах, теперь вот сто­им и дума­ем, что вот в двух мет­рах под зем­лей во всех смыс­лах это­го сло­ва поко­ит­ся Роман. В тем­но-сером пер­ла­мут­ро­вом костю­ме, розо­вой рубаш­ке, гал­стук под­пи­ра­ет худой под­бо­ро­док, на паль­це сереб­ря­ное коль­цо с чер­ным ага­том, это коль­цо в отры­ве от тела предъ­яв­ля­ли для опо­зна­ния в мор­ге, стоп.

Про­шло пол­го­да, надо вспо­ми­нать хоро­шее. Роми­ну поря­доч­ность, вер­ность делу, пре­дан­ность и абсо­лют­ное непри­я­тие любо­го рода фаль­ши. Его неиз­мен­ную готов­ность прий­ти на помощь. Вот я сижу дома, я еще пре­крас­но заму­жем, и в две­рях сто­ят поли­цей­ские, при­шли с обыс­ком. Они гово­рят, что при­шли с обыс­ком, и пока­зы­ва­ют какие-то бума­ги, дол­жен­ству­ю­щие под­твер­дить, что все пра­ва на про­ве­де­ния обыс­ка в моей квар­ти­ре у них име­ют­ся, и бума­ги навер­ня­ка это под­твер­жда­ют, толь­ко я глу­пая, не могу сосре­до­то­чить­ся на ров­ных строч­ках. Я рас­те­ря­на и в лег­ком ужа­се; бук­валь­но пер­вый раз в жиз­ни у меня такое – обыск.

При­ня­то боять­ся обыс­ка, и я тоже боюсь, думаю, а вдруг преж­ние хозя­е­ва оста­ви­ли на антре­со­ли син­те­ти­че­ский нар­ко­тик или еще какую-нибудь запре­щен­ную шту­ку, при­клад­ную биб­лио­теч­ку экс­тре­ми­ста? Вот так проснешь­ся утром дома, а ноче­вать будешь в след­ствен­ном изо­ля­то­ре, я не хочу. Поли­ция изы­ма­ет меж тем мой ноут­бук и мой мобиль­ный теле­фон, я не знаю, обя­за­на ли отда­вать свой теле­фон, но отдаю. Город­ской оста­ет­ся, я пом­ню наизусть два длин­ных номе­ра, сей­час выдох­ну и набе­ру. Поли­ция ходит и пере­кли­ка­ет­ся дет­ски­ми, смеш­ны­ми голо­са­ми, хло­па­ют двер­цы шка­фов, выдви­га­ют­ся ящи­ки сто­лов, и дет­ских тоже. Сколь­ко про­жи­ва­ет несо­вер­шен­но­лет­них? Отвечаю.

Зво­ню мужу, он не досту­пен, поче­му чело­век в рабо­чее вре­мя недо­сту­пен, рядом розет­ки и все чер­то­во элек­три­че­ство мира. Зво­ню Роме, он отве­ча­ет не сра­зу, и когда берет труб­ку, слыш­но, что за рулем. Сей­час, мину­ту, при­пар­ку­юсь и пере­зво­ню. Зво­нит, спо­кой­ный голос, я сей­час при­еду, про­сто сиди на месте и ниче­го не делай. Поли­цей­ский кош­мар послуш­но отсту­па­ет, буд­то бы в тем­но­те вклю­чи­ли свет и теперь есть вот этот круг от лам­пы, и мож­но нахо­дить­ся в нем.

При­ез­жа­ет неправ­до­по­доб­но быст­ро, раз­го­ва­ри­ва­ет с поли­ци­ей, оста­ет­ся до кон­ца, хоть это не то что не запла­ни­ро­ва­но, но вооб­ще частич­но за гра­нью добра и зла – тор­чать в моей квар­ти­ре, куда, по идее, при­дут осталь­ные чле­ны семьи и неиз­вест­но, но мне страш­но, и он торчит.

Закан­чи­ва­ет­ся бла­го­по­луч­но, и, все еще оста­ва­ясь в неко­то­ром смя­те­нии, я уже гово­рю, что чего это я вспо­ло­ши­лась, непо­нят­но, ты про­сти, что я тебя дёр­ну­ла, спа­си­бо боль­шое, ты меня про­сто спас. Да какая ерун­да, отве­ча­ет, я рад помочь. Обращайся.

Через три года: кра­шу утром глаз, про­ма­хи­ва­юсь и рисую каран­да­шом кри­вые линии черт-те где, страш­но руга­юсь и начи­наю зано­во. Пред­сто­ит важ­ная встре­ча, очень важ­ная, чуть не самая в моей жиз­ни тру­да, и совсем непо­нят­но, как она прой­дет, каков будет резуль­тат; вели­ка веро­ят­ность, что всё сло­жит­ся пре­дель­но пло­хо. Мно­гое зави­сит и от меня, надо собрать­ся, надо най­ти нуж­ную инто­на­цию, выстро­ить стра­те­гию, опре­де­лить­ся с так­ти­кой. Ниче­го это­го у меня не полу­ча­ет­ся, я ниче­го не могу, я даже глаз накра­сить не могу!

Рома появ­ля­ет­ся на кухне оде­тый для выхо­да. Куда это ты собрал­ся, — гово­рю склоч­но. С тобой, отве­ча­ет, — смот­ри, я побрил­ся даже, когда выхо­дим? Ты – нико­гда, — раз­дра­жен­но гово­рю. Нет, я с тобой. Пра­виль­но, давай, еще ты со мной пой­ди, напей­ся как сво­лочь, и к чер­тям соба­чьим вооб­ще всё про­ма­най, — с облег­че­ни­ем ору я, хоро­шо, когда есть, кому облег­чен­но поорать про соб­ствен­ное тупое бессилие.

Я не напьюсь, — гово­рит он. Это ты не напьешь­ся? Это ты не напьешь­ся? – про­дол­жаю радост­но выкри­ки­вать я, даже и глаз полу­чил­ся, даже и бро­ви одно­го фасо­на вышли. Дав­но ты меня не позо­рил! – кри­чу еще, расслабляюсь.

Я иду с тобой, и я не напьюсь, — гово­рит он. Смот­рю: чисто выбрит, белый пиджак, узкие джин­сы, новые туфли с пижон­ски­ми узки­ми носами.

А я вооб­ще нику­да не пой­ду, — гово­рю я, — и напле­вать. Все рав­но ниче­го не исправ­лю. Не пой­ду. Не буду. Не хочу. Не могу. Отстань от меня!

Пой­дем, — гово­рит он, трез­вый, собран­ный, готов к бою. Мы идём. Это при­сут­ствен­ное место, мно­го­люд­но, сто пять­де­сят тысяч чело­век, и все зна­ко­мые. Оста­ет­ся десять минут до назна­чен­ной встре­чи, оста­ет­ся пять. Четы­ре, три, две, одна, и не оста­ет­ся нисколь­ко; вче­ра еще ниче­го не начи­на­лось, вче­ра еще было впе­ре­ди зав­тра, и мож­но было ругать себя, сомне­вать­ся, рефлек­си­ро­вать, а сей­час вре­ме­ни для это­го нет; я делаю шаг и откры­ваю рот. На про­тя­же­нии все­го раз­го­во­ра мет­рах в десять левее мая­чит Рома, я вижу его кра­ем гла­за, он неиз­мен­но в поле зре­ния, про­сто сто­ит и смот­рит, и всё непло­хо вро­де бы. Я почти не сби­ва­юсь, вер­но доно­шу основ­ную мысль, а когда вдруг тор­мо­жу, отыс­ки­ваю белый пиджак, его вла­де­лец спо­кой­но кива­ет мне, тут и появ­ля­ет­ся иско­мая репли­ка; и вот уже мож­но побла­го­да­рить за вни­ма­ние и отой­ти. Всё хоро­шо, всё прошло.

Под­хо­жу, при­ку­сив губу, пото­му что внут­ри рта сту­чат друг о дру­га зубы. А теперь, гово­рит Роман, а вот теперь я напьюсь.

Сто­им на клад­би­ще. Пач­ка сига­рет отку­по­ре­на и раз­ме­ще­на на пере­кла­дине кре­ста. Отря­хи­ваю снег с вен­ков, пусть моги­ла выгля­дит пона­ряд­нее. Вот от кол­лек­ти­ва «Самар­ской газе­ты», вот от тво­е­го сына, вот от тво­ей мамы. Я пыта­лась, но не суме­ла убе­дить себя в том, что ты где-то остал­ся, пере­се­лил­ся, все­лил­ся, что есть бес­смерт­ная душа, и что она вита­ет. Или не вита­ет. В моей лич­ной реаль­но­сти ниче­го тако­го нет, ты мертв навсе­гда. Лежишь вон, два мет­ра под зем­лей. Тем­но-серый с пер­ла­мут­ром костюм, розо­вая рубаш­ка, коль­цо с чер­ным кам­нем; здесь тебя уже пол­го­да нет. Но ты — был, оста­лись твои дела, твои сло­ва, неко­то­рые ты напи­сал, их мож­но про­чи­тать, дру­гие ты ска­зал, их мож­но вспом­нить. Я помню.

И вы вспо­ми­най­те. Как он курил, выды­хал дым, знал всё, видел на три мет­ра вглубь, дышал, слу­шал, жал вам руку, назы­вал спе­ци­аль­но для вас при­ду­ман­ны­ми име­на­ми, под­став­лял пле­чо, смеш­но шутил. Вме­сто «на самом деле» гово­рил «по-насто­я­ще­му», на вопрос «ты живой там?» — неиз­мен­но цити­ро­вал «нет, весь я не умру», часто начи­нал раз­го­вор фра­зой «ска­жи мне, кудес­ник, люби­мец богов», а если злил­ся, бор­мо­тал «милый маль­чик, ты так весел, так свет­ла твоя улыб­ка». Его люби­мый фильм был «Тот самый Мюнх­гау­зен», люби­мый поэт – Брод­ский, по «Пене дней» он начи­нал писать дис­сер­та­цию, люби­мые сига­ре­ты – «Пар­ла­мент найт блю», люби­мый напи­ток – хм, коньяк. Рыбу он пред­по­чи­тал мясу, кофе – чаю. Боль­ше соб­ствен­но тек­стов любил при­ме­ча­ния и допол­не­ния к ним, послед­ней кни­гой, что он читал, был «мифо­ло­ги­че­ский сло­варь». Пес­ней лета-2015 ста­ла «Послед­ний пово­рот», это БГ, и еще «Не вида­ла горя, полю­би меня» — ну это в виде кли­па, Гарик Сука­чев и компания.

Одна­жды мы сиде­ли на лав­ке в скве­ре на Ленин­град­ской-Самар­ской, а рядом двое муж­чин раз­го­ва­ри­ва­ли по-татар­ски. Рома скло­нил­ся к ним и ска­зал что-то типа «иншал­ла», муж­чи­ны встре­пе­ну­лись, глу­бо­ко замол­ча­ли, а он выпря­мил­ся и гор­до ска­зал мне: видишь, глав­ное – най­ти с людь­ми общую тему. Как-то я соби­ра­лась на офи­ци­аль­ное меро­при­я­тие с уча­сти­ем губер­на­то­ра, идти не хоте­ла, раз­дра­жен­но напя­ли­ва­ла про­то­коль­ный костюм. Рома наблю­дал, потом ска­зал с болью: зачем, зачем тебе этот ста­рый, ник­чем­ный, лысый деге­не­рат? Вооб­ще-то это рабо­та, — ска­за­ла я, рас­пре­де­ляя чулок по ноге. Но я имел в виду себя, — уди­вил­ся он.

Вспо­ми­най­те, пожа­луй­ста, сего­дня и вооб­ще; рас­ска­зы­вай­те о нем дру­зьям, вся­кие слу­чаи, луч­ше смеш­ные. Пря­мо сей­час рас­ска­жи­те сосе­дям по офи­су, какой он был класс­ный, какой талант­ли­вый, какой высо­кий, какой кра­си­вый, какой живой, наш кол­ле­га, друг, брат, воз­люб­лен­ный, Роман Хаха­лин, чест­ный журналист.

PS Меня зовут послед­ний пово­рот, меня вы зна­е­те сами – по вку­су вод­ки и сырой зем­ли, по хле­бу со сле­за­ми. В моем дому всё хрен да полынь, дыра в баш­ке – обно­ва. Мне нож по серд­цу там, где хоро­шо. Я дома там, где херово.

На какой мне хрен ваш город золо­той, на кой мне хрен петь склад­но? В моей душе семь сотен лет пожар, забыть бы всё, и лад­но. А если зав­тра в чистый рай под белый руки взят буду, апо­стол Петр ой, бать­ка Нико­лай, пусти меня отсюда.

А в чистом небе два кры­ла чер­тят дугу исправ­но, я сам хро­мой и все мои дела, налей еще и славно.