Дорога на Волгоград

Пом­ню, что из окна его дома вид­нел­ся меч Роди­ны-Мате­ри. На пол­ках я сра­зу же заме­тил сти­хо­твор­ные тома и томи­ки – от Цве­та­е­вой до Кир­са­но­ва. Да ещё сбор­ни­чек Миха­и­ла Куль­чиц­ко­го бро­сил­ся мне в гла­за. Кни­ги, лите­ра­тур­ные жур­на­лы, руко­пи­си в пап­ках. Это был поэт Освальд Пле­бей­ский. Мой отец при­е­хал к нему, что­бы, кажет­ся, напи­сать мате­ри­ал для жур­на­ла «Вол­га», собрать под­бор­ку сти­хов. И меня вот, совсем ещё маль­чиш­ку, взял зачем-то с собой в эту свою твор­че­скую весен­нюю командировку.

Начи­нал­ся май. Тут и там вид­не­лись белые шап­ки садов, а кое-где и сирень, набро­сив фио­ле­то­вый капю­шон, бежа­ла по раз­до­лам к доро­ге, слов­но спе­ша навстре­чу кому-то. И когда мы толь­ко ещё подъ­ез­жа­ли на авто­бу­се к Вол­го­гра­ду, когда дерев­ня Дубов­ка живо­пис­но мельк­ну­ла где-то сле­ва от боль­ша­ка, я вдруг почув­ство­вал, как мно­го боли в кра­со­те, что вокруг.

Я не пони­мал, что про­ис­хо­дит, не умел, конеч­но, пере­дать сло­ва­ми свои ощу­ще­ния, да и теперь не умею. Толь­ко вот заме­тил, и нико­гда уж не забу­ду, как сидев­ший напро­тив седо­вла­сый чело­век сжал рукой под­ло­кот­ник крес­ла. До скри­па. До хру­ста пальцев.

Поэт Освальд Пле­бей­ский встре­тил нас на машине. «Спе­ци­аль­ная, – сверк­нул он гла­за­ми, – для инва­ли­дов. Так что поле­тим не поедем!» И Вален­тин Лав­ро­вич (Вален­тин Ерё­мин его насто­я­щее имя) дей­стви­тель­но, надо ска­зать, понёс­ся по горо­ду, не обра­щая осо­бо­го вни­ма­ния на све­то­фо­ры и раз­ные там дорож­ные зна­ки. Он всё делал уве­рен­но, жёст­ко, рез­ко. Как буд­то бы не ехал, а рас­прав­лял­ся с про­стран­ством. Выкру­чи­вал руль бес­страш­но. И гово­рил немно­го, но как-то вес­ко, зацеписто.

К тому вре­ме­ни я успел поучить уро­ки не в одной редак­ции и в Улья­нов­ске, и в Сара­то­ве, так что авто­ров, в том чис­ле и фрон­то­ви­ков, видел нема­ло. Одна­ко Пле­бей­ский про­из­вёл на меня самое неиз­гла­ди­мей­шее впе­чат­ле­ние. «Будешь сти­хи-то писать? – посмот­рел он на меня гроз­но, не сбав­ляя ско­рость. – Будешь, вижу, что будешь! Ско­рее все­го, уже! А для чего? Все­гда спра­ши­вай себя: для чего? Что я изме­ню этой сво­ей «кро­вью-любо­вью»? Кому помо­гу? Кому сло­вом сво­им сго­жусь? И что – ска­жу – ново­го?» Он так и выго­во­рил – через пау­зу, запол­нен­ную едким папи­рос­ным дымом.

Это были не празд­ные сло­ва раз­го­во­ра ради. Чело­век, едва ли не в восем­на­дцать встре­тив­ший­ся один на один с фашист­ским тан­ком (уйдя на фронт доб­ро­воль­цем, Пле­бей­ский коман­до­вал отде­ле­ни­ем про­ти­во­тан­ко­вых ружей гвар­дей­ско­го тан­ко­во­го кор­пу­са), не раз под­ни­мав­ший­ся в ата­ку, что­бы почти навер­ное погиб­нуть, но всё-таки выжи­вав­ший», полу­чив­ший не одно тяжё­лое ране­ние, вкла­ды­вал в сло­ва о твор­че­стве осо­бый смысл.

Потом, через годы, я вспом­ню тот неволь­ный, слу­чай­ный, по суще­ству, его урок, когда про­чи­таю прон­зи­тель­ную то ли фрон­то­вую молит­ву, то ли пока­ян­ную испо­ведь Осваль­да Пле­бей­ско­го: «Нас было двое. Что за стра­сти, какие страш­ные пути све­ли нас так, что выше вла­сти нас друг от дру­га отве­сти! Ледяш­ки глаз. Обрез вин­тов­ки. Погон. Ело­зит фон-барон. И вскрик­нул я, когда под­ков­кой послед­ний высверк­нул патрон: Убит! Убит! – А ветер хму­ро вет­вя­ми ивы шеле­стит: Чему обра­до­вал­ся сду­ру? Ведь чело­век тобой убит…»

Здесь зву­чит толь­ко Пле­бей­ский. Без защи­ты, без иллю­зий, без повто­ров и вли­я­ний. Без пере­пе­вов и даже намё­ка на вто­рич­ность. Но не слы­шит­ся ли раз­ве в этих сов­па­да­ю­щих с пере­бой­ным бие­ни­ем серд­ца чело­ве­че­ско­го (и не все­гда све­рен­ных с бес­по­щад­ны­ми мар­шаль­ски­ми часа­ми исто­рии) стро­ках отзвук лей­те­нант­ской про­зы Кон­стан­ти­на Воро­бьё­ва, не видит­ся ли запы­лён­ная лыч­ка на шине­ли ком­взво­да Леви­на, «слу­чай­но выжив­ше­го» в аду окру­же­ния и шат­ко бре­ду­ще­го по осен­ней Москве.

Того само­го Леви­на, что мешал пас­са­жи­рам трол­лей­бу­са «искус­ствен­ной ногой сво­ею»… Что был неудо­бен. И был неуго­ден гене­ра­лам, в том чис­ле и лите­ра­тур­ным. И что запи­сал в сво­ём поход­ном план­ше­те: «Здесь всё ещё пол­зут, мини­ру­ют, и отра­жа­ют контр­уда­ры. А там уже иллю­ми­ни­ру­ют. Набра­сы­ва­ют мему­а­ры…» Этот хими­че­ский каран­да­шик уж точ­но не сте­реть, не изве­сти, не зама­ле­вать ника­кой риторикой!

Да, Пле­бей­ско­го мож­но сме­ло отне­сти к луч­шим и прав­ди­вей­шим авто­рам, писав­шим о войне. И в каком-то смыс­ле уби­тым после боя. У нас ведь целое поко­ле­ние, если вду­мать­ся, ока­за­лось уби­тым, загнан­ным в лаге­ря, отго­ро­жен­ным от све­та «колюч­кой» уже в после­во­ен­ное время.

Когда в педа­го­ги­че­ском инсти­ту­те Челя­бин­ска Вален­тин Ерё­мин создал твор­че­ское сооб­ще­ство «Снеж­ное вино», когда вышли с таким же назва­ни­ем пер­вые номе­ра лите­ра­тур­но­го аль­ма­на­ха, он не мог и пред­по­ло­жить, что за гло­ток терп­кой сво­бо­ды при­дёт­ся рас­пла­чи­вать­ся смерт­ной жаж­дой в уголь­ных шах­тах да в сте­пях Казах­ста­на. При­го­вор – десять лет лишения…

Вол­го­град стал, как и Челя­бинск, род­ным для поэта. Узкая, быст­рая Вол­га, её синий при­щур. Про­стор Дон­ских сте­пей. Живая память вой­ны. Пле­бей­ский обрёл здесь семью, писал и печа­тал сти­хи, пере­да­вал моло­дым свой твор­че­ский и жиз­нен­ный опыт. Он мно­го ездил по краю, мно­гое заду­мы­вал и нема­ло из заду­ман­но­го вопло­щал в жизнь.

Его сти­хо­твор­ные сбор­ни­ки («Пол­день над плё­са­ми», «Рав­но­ден­ствие», «Алые ство­ры») полю­би­лись чита­те­лям и были отме­че­ны взыс­ка­тель­ной кри­ти­кой. Лите­ра­тур­ные жур­на­лы, такие как «Вол­га», «Нива», «Отчий край», охот­но пуб­ли­ко­ва­ли его поэ­ти­че­ские под­бор­ки… Но всё-таки широ­ко­му чита­тель­ско­му кру­гу его твор­че­ство до сих мало извест­но. До обид­но­го мало. И пото­му поз­во­лю себе ещё одну визу­аль­ную цитату.

…Лист бума­ги. Такой, зна­е­те, серый. Про­би­тый насквозь шрап­не­лью печат­ной машин­ки. Дро­жа­щий в руке поэта. Он, вол­ну­ясь, чему-то непо­нят­но­му вдруг сме­ясь, читает:

Я на немец­кий пулемёт
Бегу. А дру­ги – около.
Вдруг пуля, слад­кая как мёд,
Под самым серд­цем съёкала.

В гру­ди – горя­щее тавро.
Но вас ещё поте­шу я!
Тут пуля выби­ла ребро,
Как буме­ранг, взлетевшее.

Я засме­ял­ся: ой добра
Я нагло­тал­ся ихнего.
Тут в голо­ве моей дыра
Тру­бой под­зор­ной вспыхнула.

А пуле­мёт своё долбит:
«Мол, ваше имя-отчество!»
Заткнись ты, знаю, что убит,
Да поми­рать не хочется…

На обрат­ном пути из Вол­го­гра­да, сто­и­ло толь­ко мне сме­жить веки, я сра­зу же видел в полу­дрё­ме, как Освальд Пле­бей­ский, со свер­ка­ю­щим орде­ном Сла­вы на пиджа­ке, набро­шен­ном пря­мо на май­ку, про­из­но­сит так потряс­шие меня стро­ки. Я и теперь точ­но бы вижу его перед собой – рез­ко­го, поха­ха­ты­ва­ю­ще­го, цеп­ко­го взгля­дом, побеж­да­ю­ще­го вре­мя. Бес­страш­но­го. И очень-очень ранимого.

Сти­хо­тво­ре­ние это назы­ва­лось «Ата­ка».