Нештатная ситуация

Хоро­ший боль­шой рейс, с дву­мя посад­ка­ми – в Иркут­ске и Ново­си­бир­ске, в Хаба­ров­ске сут­ки «на пере­сып», это все­гда весе­ло. Такие боль­шие рей­сы борт­про­вод­ни­ка­ми ценят­ся, суще­ству­ет еще подоб­ный – во Вла­ди­во­сток, там вооб­ще отлич­но, мож­но купать­ся в Тихом оке­ане, есть кра­бов в ресто­ране гости­ни­цы, вкус­ные кра­бы, при­чем недо­ро­го. И еще мор­скую капу­сту с папо­рот­ни­ком, девоч­ки насто­я­тель­но тре­бу­ют, что­бы ты попро­бо­ва­ла даль­не­во­сточ­но­го сала­та, ты послуш­но жуешь тем­ные веточ­ки, при­вкус то ли йода, то ли мар­ли. Ты впер­вые ходишь в ресто­ран само­сто­я­тель­но, рас­пла­чи­ва­ешь­ся лич­но зара­бо­тан­ны­ми день­га­ми, это при­ят­но, в Тихом оке­ане купа­ешь­ся тоже впер­вые, вели­чия момен­та не ценишь.

Но кра­бы во Вла­ди­во­сто­ке, а этот рейс — в Хаба­ровск, что тоже отлич­но. В Хаба­ров­ске Тихо­го оке­а­на нет, есть река Амур с высо­ки­ми бере­га­ми, извест­ны­ми из пес­ни, близ­кая гра­ни­ца с Кита­ем, два­дцать кило­мет­ров. Еще в Хаба­ров­ске есть вос­ста­нов­лен­ный памят­ник гра­фу Мура­вье­ву-Амур­ско­му, через пят­на­дцать лет его нари­су­ют на пяти­ты­сяч­ной купю­ре, ты радост­но рас­сме­ешь­ся, сожмешь розо­ва­тую хру­стя­щую бумажку.

В само­лет­ном салоне пах­нет при­выч­но, метал­лом, остат­ка­ми пас­са­жир­ских кури­ных обе­дов и неопре­де­лен­ным чем-то еще, укра­ден­ным воз­ду­хом? Эки­паж бор­про­вод­ни­ков воз­глав­ля­ет Мари­на, номер пер­вый, кра­си­вая над­мен­ная девуш­ка лет два­дца­ти пяти, с тобой в напар­ни­ках счи­та­ет вил­ки-лож­ки круп­но­ва­тая блон­дин­ка Катя, а тре­тий номер – маль­чик Ста­сик. Поче­му-то име­нем Ста­сик при­ня­то назы­вать тара­ка­нов, «ста­си­ки пол­за­ют», поэто­му каж­дый твой взгляд на Ста­си­ка сопро­вож­да­ет­ся сме­хом, ино­гда хрю­ка­ньем. Ста­сик при­вык, пока­зы­ва­ет розо­вый язык и засы­па­ет на откид­ном крес­ле, выста­вив длин­ные ноги в узкий про­ход. Мари­на неодоб­ри­тель­но цока­ет, слег­ка пина­ет Ста­си­ков начи­щен­ный боти­нок. Оче­ред­ной раз про­ти­ра­ет носо­вым плат­ком, смо­чен­ном в спир­те, бор­то­вой мик­ро­фон, она очень брезглива.

- Не надо­е­ло тебе его мыть, — лени­во спра­ши­ва­ет блон­дин­ка Катя, — ско­ро уже домой при­ле­тим, она все дез­ин­фек­цию про­во­дит… Упертая…

- А что я, долж­на эту грязь обли­зы­вать, что ли? – Мари­на воз­му­ще­на. Бара­ба­нит паль­ца­ми по пла­сти­ко­вой беже­вой обшив­ке. Она вооб­ще стран­но взвин­че­на, вче­ра в Хаба­ров­ске отка­за­лась ехать за коп­че­ным пал­ту­сом и про­чи­ми дара­ми моря. А ниче­го луч­ше коп­че­но­го пал­ту­са нет, всем извест­но. Сей­час посад­ка в Иркут­ске, там мож­но купить ому­ля в огром­ной бан­ке, похо­жей на пуле­мет­ный диск. Ому­ля Мари­на тоже не хочет, она мор­щит кур­но­сый нос и говорит:

- Пря­мо не знаю, что вы носи­тесь с этим дурац­ким ому­лем. Он воня­ет ужас­но, тухлятиной.

Катя даже под­ска­ки­ва­ет на месте, роня­ет пас­са­жир­ские вил­ки, они оглу­ши­тель­но зве­нят, стал­ки­ва­ясь с нике­ли­ро­ван­ной поверх­но­стью кухон­но­го стола:

- Омуль воня­ет? Да ты сума­сшед­шая! Он пах­нет, это же омуль! Он дол­жен так пах­нуть, хоро­ший рыбий запах…

Мари­на наро­чи­то взды­ха­ет, при­стра­и­ва­ет мик­ро­фон на место, садит­ся на свое крес­ло, смот­рит в иллю­ми­на­тор, потом на часы. У Мари­ны япон­ские часы на широ­ком метал­ли­че­ском брас­ле­те, доволь­но мас­сив­ные, на ее тон­кой руке смот­рят­ся неожи­дан­но и пре­крас­но. Циф­ры тоже круп­ные, лег­ко рас­смот­реть вре­мя: шест­на­дцать трид­цать пять.

- Сядем через два­дцать минут, — гово­рит она дело­ви­то, началь­ни­ца, пер­вый номер, — ско­ро буду объ­яв­лять посад­ку, и надо у эки­па­жа забрать под­нос с чаш­ка­ми. Катя, сходи.

Катя опять гре­мит вил­ка­ми, злоб­но смот­рит на Мари­ну чуть узки­ми голу­бы­ми гла­за­ми. Отки­ды­ва­ет воло­сы назад, свет­лые длин­ные воло­сы, еще боль­ше освет­лен­ные с помо­щью немец­кой крас­ки Londacolor.

- И пат­ла­ми здесь сво­и­ми не тря­си, не всем это нра­вит­ся, — Мари­на под­ни­ма­ет под­бо­ро­док и отворачивается.

Катя фыр­ка­ет и стре­ми­тель­но уно­сит­ся через пер­вый салон к кабине эки­па­жа. Белые воло­сы отска­ки­ва­ют от плеч, дви­га­ют­ся парал­лель­но полу, опус­ка­ют­ся сно­ва. Мари­на смот­рит на тебя, и чет­ко про­из­но­сит, без вопро­си­тель­ной интонации:

- А тебе не кажет­ся, что Кать­ка обор­зе­ла вконец!

Ты мол­чишь, не счи­та­ешь нуж­ным встре­вать во внут­рен­ние раз­бор­ки старослужащих.

Катя не воз­вра­ща­ет­ся слиш­ком дол­го, ты подо­зре­ва­ешь, что она вооб­ще нику­да не пошла, а сидит в салоне, под­счи­ты­ва­ет оби­ды, нане­сен­ные ей за рейс пер­вым номе­ром, что­бы в крас­ках опи­сать подру­ге Гале. Галя очень, очень недо­люб­ли­ва­ет Мари­ну, и пого­во­рить об этом будет при­ят­но. Тем вре­ме­нем само­лет плав­но сни­жа­ет­ся, ты при­выч­но уже сгла­ты­ва­ешь, нор­ма­ли­зуя дав­ле­ние. Мари­на, отчи­тав мело­дич­но в мик­ро­фон про спин­ки кре­сел, оста­вать­ся на местах, рем­ни и не курить, доста­ет из сумоч­ки зер­ка­ло и рас­смат­ри­ва­ет свой глад­кий лоб. Тро­га­ет его мизин­цем. Длин­ный ноготь пер­ла­мут­ро­во блестит.

- У меня ведь нет мор­щин? – спрашивает.

- Нет, — чест­но отве­ча­ешь ты, — какие мор­щи­ны? Ты моло­дая же.

- Я моло­дая?! Я моло­дая?! Это ты моло­дая, восем­на­дцать лет! А мне два­дцать семь! И ребе­нок в шко­лу пой­дет! В этом году! Молодая…

Про­сы­па­ет­ся Ста­сик и гово­рит удивленно:

- А како­го чер­та мы на вто­рой круг захо­дим, кто-нибудь мне скажет?

Вы с немо­ло­дой Мари­ной мол­чи­те. Хму­ри­тесь непо­ни­ма­ю­ще. Смот­ри­те на Ста­си­ка. Он при­ни­ка­ет к иллю­ми­на­то­ру и продолжает:

- А теперь вот на третий…

Из пер­во­го сало­на появ­ля­ет­ся борт­ин­же­нер и Катя. Борт­ин­же­нер зачем-то берет с кухон­но­го сто­ла вил­ку, рас­смат­ри­ва­ет ее подроб­но, кла­дет обрат­но, спо­кой­но обра­ща­ет­ся к Марине:

- Сей­час берешь мик­ро­фон и гово­ришь сле­ду­ю­щее, я тебе вот запи­сал: «ува­жа­е­мые пас­са­жи­ры, в свя­зи с неболь­ши­ми тех­ни­че­ски­ми непо­лад­ка­ми лай­нер вынуж­ден совер­шить ава­рий­ную посад­ку, прось­ба при­гнуть­ся, опу­стить голо­ву меж­ду колен, по воз­мож­но­сти обмо­тав ее мяг­кой тка­нью». Потом с дев­чон­ка­ми идешь по сало­нам, улы­ба­ешь­ся и накру­чи­ва­ешь им на голо­вы тряп­ки и что угод­но. Поло­тен­ца. Ков­ри­ки. Детей пусть на руки. На вопро­сы не отве­чать. Улы­бать­ся и кивать голо­вой. Оста­вать­ся в сало­нах. Я ска­жу, когда мож­но будет сесть и при­стег­нуть­ся вам.

Вы мол­чи­те. Борт­ин­же­нер слег­ка пожи­ма­ет синим фор­мен­ным плечом:

- Что-что, шас­си не выпус­ка­ет­ся. Сей­час поле­та­ем, горю­чее сожжем, будем садить­ся как-то. Коман­дир встрях­нет, попро­бу­ет вытолк­нуть. Пожар­ные маши­ны едут уже. Без пани­ки толь­ко. Сядем. Нику­да не денемся.

Борт­ин­же­нер пода­ет Марине мик­ро­фон, Мари­на мело­дич­но зачи­ты­ва­ет пуга­ю­щий текст, смот­рит на часы. Шест­на­дцать сорок пять. Борт­ин­же­нер про­хо­дит во вто­рой салон, воз­вра­ща­ет­ся, идет в каби­ну. Это его про­фес­сия – что­бы шас­си выпус­ка­лось в нуж­ный момент. Он за это отве­ча­ет, голо­вой, карье­рой, сво­бо­дой, всем.

Вста­е­те, иде­те к пас­са­жи­рам. Хва­та­ют за руки, зада­ют вопро­сы. Жен­щи­ны уже пла­чут, как быст­ро. Муж­чи­ны доста­ют сига­ре­ты, это­го нель­зя, веж­ли­во про­си­те убрать. Лето, ника­ких тря­пок в доста­точ­ном коли­че­стве нет, бере­те взай­мы у запас­ли­вых лиш­ние коф­ты, сви­те­ра, при­па­сен­ные на слу­чай холо­дов на бор­ту. Про­ве­ря­е­те рем­ни тщательно.

Вы с Мари­ной во вто­ром салоне, Ста­сик с Катей – в пер­вом. Мари­на очень блед­ная. Собран­ная. На нее при­ят­но смот­реть за рабо­той, вни­ма­тель­ный свет­лый взгляд, акку­рат­ное клас­си­че­ское «каре», узкая юбка под­чер­ки­ва­ет линии фигу­ры. Вот она при­са­жи­ва­ет­ся на кор­точ­ки, гла­дит смеш­но­го лысо­го мла­ден­ца по голо­ве. Вот при­дер­жи­ва­ет пласт­мас­со­вую корич­не­вую чаш­ку, поит навзрыд рыда­ю­щую жен­щи­ну лет соро­ка. Гла­дит ее по пры­га­ю­ще­му пле­чу. Ты смот­ришь, дела­ешь то же самое, учишься.

Тебе не очень страш­но, пото­му что ты глу­пая. Не зна­ешь, что такое пани­ка, как быва­ет опас­на тол­па, и что озна­ча­ет пожар в отдель­но взя­том салоне само­ле­та. Ты улы­ба­ешь­ся, помо­га­ешь разо­брать­ся с рем­нем рас­те­рян­но­му муж­чине в очках, уве­ря­ешь девуш­ку с круг­лы­ми от стра­ха кари­ми гла­за­ми, что все будет хоро­шо. Сме­ешь­ся в ответ на пред­по­ло­же­ние воз­буж­ден­но­го под­рост­ка в клет­ча­той ков­бой­ке, что само­лет захва­чен террористами.

Воз­вра­ща­ет­ся борт­ин­же­нер. Он невоз­му­ти­мо осмат­ри­ва­ет повяз­ки на пас­са­жир­ских голо­вах, удо­вле­тво­рен­но кива­ет, велит вам с Мари­ной сле­до­вать за ним. Лич­но про­ве­ря­ет, при­стег­ну­лись ли, про­тя­ги­ва­ет два мяг­ких белень­ких поло­тен­ца. Поло­тен­ца пах­нут слад­ко. Обмо­тать голо­ву. Опу­стить меж­ду колен.

- Где Катя? – спра­ши­ва­ет Мари­на, выгля­ды­вая из-под белой мах­ро­вой ткани.

- Я их уса­дил уже, — борт­ин­же­нер улы­ба­ет­ся, хоро­шая улыб­ка, ров­ные круп­ные зубы.

- Ни пуха, ни пера, — раз­во­ра­чи­ва­ет­ся, про­хо­дит по обо­им сало­нам в «край­ний раз». И еще — в «самый крайний».

Мари­на вдруг ски­ды­ва­ет поло­тен­це с голо­вы, смот­рит на тебя при­сталь­но, ты тоже сни­ма­ешь поло­тен­це, кла­дешь на коле­ни. Мари­на гово­рит очень быстро:

- А зна­ешь, может, оно и луч­ше так. Может, и луч­ше. Я совер­шен­но не пред­став­ляю, что делать со сво­ей жиз­нью. Ребе­нок у мате­ри моей живет, в деревне, под Пско­вом. В шко­лу идти – а куда я ее забе­ру, сни­маю квар­ти­ру в Бере­зе, да меня там и нет нико­гда. Сама пони­ма­ешь, то рейс, то что. Мужи­ков кру­гом пол­но, а тол­ку. Всем я хоро­ша, жен­щи­на-празд­ник. Толь­ко празд­ник закан­чи­ва­ет­ся, они коле­сят на вах­то­вом авто­бу­се по домам, по женам, по тещам, а я тащусь к себе, вино пить. У меня бата­рея пустых буты­лок, выки­нуть стыд­но, сосе­ди бди­тель­но сле­дят. Бутыл­ку выпи­ваю, и могу уснуть. Утром про­сы­па­юсь, или днем, или вече­ром. Соби­ра­юсь на рабо­ту, гла­жу утю­гом юбку, отпа­ри­ваю через мар­лев­ку. Завя­зы­ваю наряд­ный бант на шее. Когда пра­виль­нее было бы – уда­вить­ся на этой синей ленте.

Мари­на пере­во­дит дыхание:

- Да что я, ерун­ду вся­кую. Дело-то в чем. Не в бан­те. Не в бутыл­ках. Оси­по­ва я очень люб­лю, пони­ма­ешь? Зна­ешь Оси­по­ва? Вто­рой пилот…

Ты не зна­ешь Осипова.

- Какая раз­ни­ца! — Мари­на кру­тит поло­тен­це в руках.

Ты гло­та­ешь, что­бы выров­нять дав­ле­ние, Ста­сик бы под­ска­зал, сколь­ко кру­гов мы уже опи­са­ли, ты это­го отсле­дить не уме­ешь, смот­ришь на Мари­ни­ны часы, она все продолжает:

- Какая раз­ни­ца, Оси­пов – кра­са­вец! Герой! Мы с ним про­шлую сме­ну в Ленин­град лета­ли. Пошли в мага­зин. Там кон­фе­ты про­сто так про­да­ют­ся. Шоко­лад­ные. Он мне купил три кило­грам­ма. Три кило­грам­ма! Пото­му что я ска­за­ла, что доч­ка нико­гда не про­бо­ва­ла. Пой­мал так­си, и мы пря­мо на так­си поеха­ли, отвез­ти ей эти кон­фе­ты. Восемь часов катались…

Мари­на роня­ет голо­ву в коле­ни, соглас­но соб­ствен­ным же реко­мен­да­ци­ям закры­ва­ет заты­лок сцеп­лен­ны­ми в замок рука­ми, ско­ро­го­вор­кой бор­мо­чет снизу:

- А я ему такое ска­за­ла, такое ска­за­ла, гово­рю: что же ты загру­стил, пилот? Сочи­ня­ешь, что будешь врать люби­мой жене по пово­ду про­мо­тан­ных денег? При­ду­май что-нибудь поза­бав­нее, что­бы она пове­се­ли­лась вво­лю! Ну, я же слы­ша­ла, что он женат. Какая-то там оче­ред­ная папи­на доч­ка. Он помол­чал, потом гово­рит: моя жена недав­но лежа­ла в боль­ни­це. И все, ниче­го боль­ше, я выспро­си­ла потом — ее сшиб­ло маши­ной на пере­крест­ке, ава­рия, раз­во­ро­ти­ло спи­ну насквозь. Она умер­ла, и вооб­ще это пол­го­да назад было. Я не зна­ла, отку­да я мог­ла знать. Он чуть ли не скры­вал ото всех. Я испор­ти­ла все. Испор­ти­ла все.

Мари­на рас­ка­чи­ва­ет­ся, при­вя­зан­ная рем­нем без­опас­но­сти, ты не зна­ешь, что мож­но ска­зать, а что нель­зя, ты глу­пая. Опыт не поз­во­ля­ет оце­ни­вать дове­рен­ную тебе ситу­а­цию, сло­жить опре­де­лен­ное мне­ние. Ты мол­чишь, осто­рож­но дотра­ги­ва­ешь­ся до Мари­ни­ной руки поверх тем­ной акку­рат­ной макуш­ки, рука очень холод­ная. Глад­кий пер­ла­мутр мани­кю­ра. Мари­на хва­та­ет тебя за палец. Дер­жит креп­ко. Не любишь посто­рон­них при­кос­но­ве­ний. Терпишь.

Дума­ешь вдруг, слу­чись что, роди­те­ли без тебя оси­ро­те­ют. Ты одна, свет в окош­ке. Как-то пони­ма­ешь, что обя­за­на оста­вать­ся в живых. Если от тебя будет что-то зави­сеть. Это впер­вые, рань­ше ты радост­но счи­та­ла, что нико­му ниче­го не должна.

Дви­га­те­ли меня­ют часто­ту, уши закла­ды­ва­ет, сей­час все про­изой­дет, все и про­ис­хо­дит – коман­ди­ру уда­лось как-то толч­ком вытрях­нуть упря­мые шас­си, само­лет нелов­ко, но без повре­жде­ний садит­ся, катит­ся, тор­мо­зит, оста­нав­ли­ва­ет­ся. Дей­стви­тель­но, пожар­ные маши­ны. И ско­рая помощь. Как в кино.
Сосре­до­та­чи­ва­ешь­ся на стрел­ках – сем­на­дцать десять. Задерж­ка рей­са соста­ви­ла пят­на­дцать минут, что нема­ло, разу­ме­ет­ся – но не критично.

Обрат­но лети­те тем же бор­том, без про­ис­ше­ствий. Мари­на укла­ды­ва­ет ком­пакт­но три боль­шие метал­ли­че­ские бан­ки с ому­лем, похо­жие на пуле­мет­ные дис­ки. Катя необыч­но мол­ча­ли­ва, Ста­сик спит, вытя­нув длин­ные ноги в узкий проход.

- А с ому­лем дела­ют «селед­ку под шубой»? – спра­ши­ва­ет Мари­на, смот­рит на Катю.

- Я делаю, — отве­ча­ет Катя, — и ничем таким он не пах­нет… Вот увидишь.

- Уви­жу, — согла­ша­ет­ся Мари­на, улы­ба­ет­ся Кате. Через месяц она пере­ве­дет­ся в назем­ную служ­бу, фик­си­ро­ван­ная две­на­дца­ти­ча­со­вая сме­на, забе­рет доч­ку от бабуш­ки, и опре­де­лит ее в пер­вый класс шко­лы в лёт­ном посел­ке Береза.

Катя улы­ба­ет­ся Марине. Она не будет обсуж­дать с подру­гой Галей ни оби­ды, нане­сен­ные ей пер­вым номе­ром, ни сего­дняш­нюю нештат­ную ситу­а­цию. Год спу­стя она вый­дет замуж за авиа­ци­он­но­го дис­пет­че­ра. Будет про­дол­жать работать.

Ты смот­ришь на мас­сив­ные Мари­ни­ны часы и очень хочешь домой. Через пят­на­дцать лет ты засме­ешь­ся от радо­сти узна­ва­ния, раз­гля­ды­вая розо­ва­тую пяти­ты­сяч­ную купю­ру, памят­ник гра­фу Муравьеву-Амурскому.