Узор Пенроуза. Глава 2

Васи­льев­ский ост­ров, Туч­ков переулок.

Петер­бург позд­ней осе­нью: совсем не город-при­зрак, ярко под­све­чен­ный огня­ми вит­рин, наряд­ных выве­сок, пере­тя­гов, нео­но­вых коро­бов и фона­рей, сто­я­щих проч­но и неко­ле­би­мых север­ным вет­ром. Ветер, родив­ший­ся дале­ко в Атлан­ти­ке и при­ле­тев­ший сюда от самой Грен­лан­дии через Евро­пу, минуя скуч­ные ее рав­ни­ны и поло­гие хол­мы, ветер бес­ну­ет­ся, сры­ва­ет послед­ние листья с веток, гре­мит оцин­ко­ван­ны­ми таб­лич­ка­ми с назва­ни­я­ми улиц, навз­ничь обру­ши­ва­ет вынос­ные реклам­ные ука­за­те­ли, коло­тит в плот­но закры­тые окна питер­ских жите­лей, пред­по­чи­та­ю­щих счи­тать свой город мерт­вым с нояб­ря по апрель.

Жен­щи­на, тороп­ли­во пере­се­ка­ю­щая тем­ный двор пяти­этаж­но­го дома в Туч­ко­вом пере­ул­ке, не нахо­дит воз­мож­ным тра­тить вре­мя на такие глу­по­сти, как рас­суж­де­ния на лири­че­ские темы, сво­бод­ные пять-семь минут вре­ме­ни раци­о­наль­нее упо­тре­бить для пла­ни­ро­ва­ния сле­ду­ю­щих часов жиз­ни. Прав­да, все­гда может воз­ник­нуть что-то непред­ви­ден­ное, жен­щи­на отве­ча­ет на теле­фон­ный зво­нок, хму­рит­ся, ее чер­ные бро­ви стре­мят­ся к пере­но­си­це, но не съез­жа­ют­ся окончательно.

- Да, пом­ню, конеч­но, кош­мар­ная ста­ру­ха. Скон­ча­лась? Цар­ствие небес­ное, по-мое­му, ей было лет сто. Девя­но­сто два? Сой­ти с ума. Девя­но­сто два. Да что ты гово­ришь?! Не уди­ви­тель­но, впро­чем. Тре­бу­ет­ся ли помощь? Да, да. Конеч­но. Зна­ешь, у меня немно­го напря­жен­но со вре­ме­нем, давай так посту­пим – ты подъ­ез­жай, и я тебе день­ги пере­дам. Адрес преж­ний. Жду.

Уже в подъ­ез­де, на ходу, выни­ма­ет клю­чи, рас­сте­ги­ва­ет пар­ку, под­би­тую мехом нор­ки, рас­пус­ка­ет узел шел­ко­во­го плат­ка на шее, вдруг оста­нав­ли­ва­ет­ся, стре­ми­тель­но наби­ра­ет номер, номер зане­сен в память под циф­рой «3», гово­рит, слег­ка улы­ба­ясь стен­ке, выкра­шен­ной в нежно-желтый:

- При­вет, во-пер­вых, ты вче­ра был неот­ра­зим в деба­тах. Да, да. Да! Во-вто­рых, сей­час Валь­ка зво­нил – ну, Валь­ка, пом­нишь, мой сосед, учил­ся в Тех­но­лож­ке, так вот он ска­зал, что ста­ру­ха Корс умер­ла. Вче­ра. Точ­нее, умер­ла она, похо­же, дав­но, а обна­ру­жи­ли — вче­ра. Дверь лома­ли, с участ­ко­вым, сле­са­рем и сви­де­те­ля­ми. Пред­ставь себе, сколь­ко удо­воль­ствия полу­чи­ли все участ­ни­ки, бррр… она веси­ла две­сти кило, упо­кой гос­подь ее душу. Как это — кто, ты зна­ешь ста­ру­ху Корс, пре­крас­но зна­ешь, такая малень­кая, жир­ная, похо­жая на мопса…

Встав­ля­ет одно­вре­мен­но два клю­ча в две замоч­ные сква­жи­ны, чуть нажи­ма­ет коле­ном – у каж­дой вещи есть свои лич­ные осо­бен­но­сти, вот её дверь не откро­ет­ся без нажа­тия коленом.

Закан­чи­вай раз­го­вор, милая, кидай сум­ку на чер­ный кова­ный сто­лик в при­хо­жей, сни­май обувь, кош­мар­но уста­ли ноги, не забудь вклю­чить теле­ви­зор, обыч­но в вечер­них ново­стях пока­зы­ва­ют тво­е­го ста­рин­но­го при­я­те­ля, доб­ро­го дру­га, вид­но­го поли­ти­че­ско­го дея­те­ля, и мож­но будет хоро­шень­ко рас­смот­реть тот самый ита­льян­ский пиджак, о кото­ром вы гово­ри­ли вчера.

Боль­ни­ца св. Ксе­нии петербургской.

Вода замер­за­ет на гла­зах – толь­ко что ветер бур­но вол­но­вал тем­ную поверх­ность лужи, а сей­час сво­бод­ной ото льда оста­ва­лось все­го одна чет­верть, в самой сере­дине. Наша­ри­ваю камень, неболь­шой оско­лок кир­пи­ча, раз­но­шу вдре­без­ги ледо­вое поле, оскол­ки изящ­но обра­зо­вы­ва­ют неко­то­рый орна­мент. При извест­ном жела­нии в нем мож­но раз­гля­деть узор Пен­ро­уза – узор, собран­ный из мно­го­уголь­ных пли­ток, спо­соб­ный замо­стить бес­ко­неч­ную плоскость.

- Ты поче­му на ули­це? – спра­ши­ва­ет Борька.

Когда мы позна­ко­ми­лись, я дол­го при­ду­мы­ва­ла, как мож­но назы­вать муж­чи­ну с име­нем Борис. Это же невоз­мож­но, Борис! По исте­че­нии вре­ме­ни оста­но­ви­лась на Борь­ке, как наи­бо­лее без­обид­ном вари­ан­те. Вдо­ба­вок, такое умень­ши­тель­ное сокра­ще­ние ему не под­хо­дит абсо­лют­но: Борь­ка велик ростом, доволь­но широк в кости и теперь гроз­ный началь­ник; я повто­ря­ла «Борь­ка-Борь­ка», моя кол­ле­га же, уви­дев его впер­вые, ска­за­ла: «не Борь­ка, блин, а Борище».

- Сижу вот, — отве­чаю. – Жду вот.

- То есть, там еще и оче­редь? – Борь­ка под­хо­дит бли­же и дер­га­ет меня за пояс паль­то. До сих пор завя­зы­ваю поя­са узлом как на пио­нер­ском гал­сту­ке, какое-то нава­жде­ние. Ста­ро­мод­ное притом.

Холод­но. Швы меж­ду ледя­ны­ми моза­и­ка­ми ста­но­вят­ся все уже, все при­зрач­нее, и при извест­ном жела­нии мож­но отри­цать недав­нее суще­ство­ва­ние здесь любо­го узора.

- Оче­редь, да.

Из гру­бо выкра­шен­ных две­рей боль­ни­цы выпры­ги­ва­ет малень­кая сухая жен­щи­на, ее свет­лый плащ нис­па­да­ет с плеч и собрал уже доста­точ­но гря­зи с пола и с крыль­ца тоже. Жен­щи­на быст­ро-быст­ро кри­чит мне, раз­ду­вая ост­рые ноздри:

- Вы сле­ду­ю­щая! Я вас запом­ни­ла! Ваше синее пальто!

Борь­ка мор­щит­ся, я ски­ды­ваю его паль­цы со сво­е­го поя­са, заце­пив­шись взгля­дом за обру­чаль­ное коль­цо, чув­ствую рас­ту­щее раз­дра­же­ние. Захо­те­лось упе­реть руки в бок, рас­крыть рот и про­орать в его глад­ко­вы­бри­тое лицо: «Ах, не нра­вит­ся тебе?! Ах, посмот­ри­те, какие мы неж­ные!». Захо­те­лось снять руки с боков, поме­стить на его глад­ко­вы­бри­тое лицо, под­на­жать, вон­зая ног­ти в теп­лую кожу, и про­ве­сти с уси­ли­ем вниз, раз­ди­рая плоть. Но нет времени.

На моем паль­це обру­чаль­ное коль­цо-близ­нец, Борь­ка — мой муж. И — да, мужьям тоже хочет­ся ино­гда исца­ра­пать лицо, осо­бен­но когда это лицо тво­е­го пре­да­тель­ства. Хотя о чем это я, у мое­го пре­да­тель­ства совсем дру­гое лицо.

Тяже­лая дверь немед­лен­но закры­ва­ет­ся за мной, при­ще­мив кусок поя­са, я рву его, тре­щат синие нит­ки, а ведь все начи­на­лось так хоро­шо, но игра не дове­дет до добра – открыть пиа­ни­но, не нажи­мать кла­виш, про­сто про­честь, учи­ты­вая вос­кли­ца­тель­ный знак.

Эсто­ния, озе­ро Пюхаярве.

Впер­вые мы полу­ча­ли клю­чи от номе­ра в той пре­лест­ной гости­ни­це хоро­шим днем лета – из таких, когда хочет­ся вдох­нуть теп­ло­го воз­ду­ха и при­ду­мать себе новый мир.

Посе­ле­ние, сти­ли­зо­ван­ное под насто­я­щий эстон­ский хутор – сру­бо­вые доми­ки с эти­ми их смеш­ны­ми кры­ша­ми, низ­кая изго­родь, коло­дец-жура­вель, синий ука­за­тель «Tartu – 45 km», скир­ды сена и лошадь гуля­ла, изред­ка вски­ды­вая свет­ло-серую мор­ду. Я заме­ти­ла, что через вре­мя к ней при­со­еди­ни­лась еще одна лошадь, и тоже серая. Какой-то мыши­ный окрас, ска­за­ла я, Уша­ков огля­нул­ся и под­миг­нул мне. В шля­пе и поло­са­тых брю­ках он выгля­дел каким-то сума­сшед­шим пирож­ни­ком, учи­ты­вая еще и пиджак с поло­са­ми дру­го­го цве­та и шей­ный пла­ток. Кто сей­час носит шей­ный пла­ток? К двум лоша­дям доба­ви­лась тре­тья, она изда­ла радост­ное ржа­ние, и рядом немед­лен­но появи­лась чет­вер­тая и пятая. Маль­чиш­ка лет две­на­дца­ти поправ­лял янтар­но-жел­тые брев­на невы­со­кой огра­ды, что-то обстру­ги­вал, рядом лежал боль­шой моток про­во­ло­ки, похо­жий на воро­нье гнездо.

Я пере­став­ля­ла ноги со сдер­жан­ной акку­рат­но­стью, пото­му что с недав­них пор кости мне пре­вра­ти­лись в раз­но­вид­ность желе, и я боя­лась рас­течь­ся горя­чей пори­стой мас­сой – да вот хоть тут, на высо­ких сту­пе­нях милой гости­ни­цы, сти­ли­зо­ван­ной под хутор, по-эстон­ски ‑mõis . Мыза. Свет­лая тра­ва, тем­ные сос­ны. Уша­ков, мой неожи­дан­ный любов­ник. Я покрас­не­ла, начи­ная со щек.

Мы позна­ко­ми­лись несколь­ко меся­цев назад, на откры­тии выстав­ки гон­чар­но­го искус­ства – одна девуш­ка созда­ва­ла пре­крас­ные рабо­ты, слег­ка безум­ные, но непод­ра­жа­е­мые, потом она забо­ле­ла, потом она умер­ла, и состо­я­лась такая печаль­ная выстав­ка. Ее жених, рос­лый парень, не мог сдер­жать слез, при­гла­шая гостей озна­ко­мить­ся с экс­по­зи­ци­ей, мало-пома­лу запла­ка­ли все – ну как тут не пла­кать, когда моло­дое, талант­ли­вое и вос­тре­бо­ван­ное уми­ра­ет, и даже не родил­ся ребе­нок, и так мно­го было пла­нов, про­ек­тов, и ниче­го не сде­ла­ешь. Мало­душ­ная, пожа­ле­ла, что согла­си­лась пой­ти – Борь­ке надо было по рабо­те, а я сбо­ку при­пе­ка, топ­та­лась на каб­лу­ках. Раз­гля­ды­ва­ла при­чуд­ли­вые скульп­тур­ные ком­по­зи­ции, посу­ду — кофей­ни­ки с четырь­мя высо­ки­ми носи­ка­ми, чаш­ки, из кото­рых нель­зя было пить, зато кра­си­вые, такие кра­си­вые, рас­пи­сан­ные лома­ны­ми лини­я­ми раз­ных цве­тов и бук­ва­ми раз­ных алфавитов.

Поми­мо все­го про­че­го, та девуш­ка все­рьез зани­ма­лась ланд­шафт­ным дизай­ном, состо­я­ла млад­шим ком­па­ньо­ном в Борь­ки­ной фор­ме с пост­мо­дер­нист­ским назва­ни­ем «Пять­де­сят елок». Стар­ший ком­па­ньон финан­со­во под­дер­жи­вал откры­тие выстав­ки, гово­рил сло­ва – вслед за без­утеш­ным жени­хом, кото­рый ото­шел к бело­му роя­лю и заиг­рал «Тра­ур­ное шествие» Листа. Воло­сы жени­ха взле­та­ли при каж­дом аккор­де. Стар­ший ком­па­ньон огля­нул­ся и нере­ши­тель­но про­дол­жил речь под музы­ку, это был муж­чи­на сред­не­го роста, с пепель­ны­ми воло­са­ми как у кук­лы, фами­лия Уша­ков, он подо­шел ко мне и ска­зал: «Слу­шай­те, это вы – жена Бори­са?», они были дав­но зна­ко­мы, сто лет участ­во­ва­ли в тен­де­рах, кастин­гах и черт-те чем еще. И я ска­за­ла: да.

Отлич­но, ска­зал он, давай­те сей­час же пой­дем и выпьем, я сде­лал все, что мог, и могу уже уйти.

Надо Борь­ке сооб­щать, ска­за­ла я и закру­ти­ла головой.

Конеч­но, ска­зал Уша­ков, сооб­щить Борь­ке. Позна­комь­тесь, моя жена.

Подо­шла Нина, без­упреч­ная в чер­ном плюс шляпка.

Девоч­ки зво­ни­ли, ска­за­ла она, обой­дясь без при­вет­ствия. Зво­ни­ли девоч­ки, у них отме­ни­ли театр на сего­дня, и надо спешить.

Я не могу уйти так рано, вдруг воз­ра­зил Уша­ков, это неудоб­но, поез­жай одна.

Конеч­но, кив­ну­ла она и улыб­ну­лась мне. Ее поход­ка выгля­де­ла при­ду­ман­ной, а куд­ри – сде­лан­ны­ми искус­ствен­но, хоть зави­ва­лись от природы.

А вооб­ще, я к ней при­страст­на, конечно.

- Рад Вас видеть сно­ва, гос­по­дин Уша­ков, — ска­зал пор­тье по-рус­ски. Акцен­та почти не было, что уди­ви­ло – пор­тье выгля­дел моло­дым, родив­шим­ся бук­валь­но на раз­ва­ли­нах Совет­ско­го Сою­за, и зачем бы ему учить рус­ский. Рядом вер­те­лась гор­нич­ная, девуш­ка с воло­са­ми цве­та яич­но­го желт­ка. Гла­за ее име­ли неесте­ствен­ный раз­рез из-за слиш­ком туго­го пле­те­ния кос.

- Бла­го­да­рю, Томас, — Уша­ков спо­кой­но кив­нул, — Лина.

Гор­нич­ная заулы­ба­лась и при­ня­лась бол­тать по-эстон­ски, на ее вис­ках дви­га­лись тон­кие кро­ве­нос­ные сосу­ды под белой кожей, Уша­ков отве­чал, они сме­я­лись. Свет­лые зана­вес­ки на квад­рат­ных окнах были убра­ны гру­бо пле­те­ны­ми шну­ра­ми, солн­це ров­но осве­ща­ло сте­ну, отде­лан­ную дере­вом; тут же кан­це­ляр­ски­ми кноп­ка­ми при­креп­ле­ны объ­яв­ле­ния, чьи-то фото­гра­фии, запис­ки. Одна была на рус­ском: «Авто­ма­ты!!!», имен­но так, с тре­мя вос­кли­ца­тель­ны­ми зна­ка­ми. Кому в смир­ном эстон­ском горо­де пона­до­би­лось ору­жие, да еще столь интен­сив­но; впро­чем, речь мог­ла идти об авто­ма­тах с гази­ро­ван­ной водой или чем-то таком, даже ско­рее всего.

- Ты был здесь рань­ше? – ска­за­ла я.

Отве­та дожи­дать­ся не ста­ла, ведь вопрос его и не тре­бо­вал, на самом деле я хоте­ла спро­сить: с кем ты сюда при­ез­жал? С Ниной и девоч­ка­ми, Нина бесе­до­ва­ла с пор­тье Тома­сом о каче­стве мест­ных молоч­ных про­дук­тов, девоч­ки бра­ли уро­ки вер­хо­вой езды, а ты рас­крыл ноут­бук, рабо­тал, смот­рел в пото­лок и думал обо мне. Или не смот­рел. Или не думал.

Уша­ков намор­щил лоб и обер­нул­ся на пор­тье, ско­рее все­го, улу­чит момент и про­ве­дет с ним бесе­ду, как сле­ду­ет при­вет­ство­вать посто­ян­ных кли­ен­тов, когда они при­бы­ва­ют с новы­ми спут­ни­ца­ми. Ну что же, ну что же…

Ком­на­та ока­за­лось неболь­шой, в попе­реч­ном раз­ре­зе име­ла фор­му не пря­мо­уголь­ни­ка, а тра­пе­ции – ско­шен­ный пото­лок. Мы тогда закры­ли дверь и не откры­ва­ли дол­го, ван­ная при­мы­ка­ла, в какой-то момент я сто­я­ла под душем, а Уша­ков сидел на полу, не отни­мая руки от мое­го мок­ро­го бед­ра, про­сто гладил.

Неве­ро­ят­ной какой-то кра­со­ты было постель­ное белье – заткан­ное пере­пле­та­ю­щи­ми­ся коло­сья­ми, я води­ла паль­цем по блед­но-жел­тым стеб­лям, уткнув­шись лбом Уша­ко­ву в пле­чо, зву­чит пре­тен­ци­оз­но и пафос­но, но в такие ред­кие мгно­ве­ния дей­стви­тель­но пони­ма­ешь, что в тво­ей жиз­ни есть неко­то­рый смысл и еще будут хоро­шие дни.

Нина позво­ни­ла сле­ду­ю­щим утром и ска­за­ла, что у дево­чек вет­рян­ка. Теле­фон Уша­ко­ва как-то так неле­по устро­ен, что я слы­ша­ла ее сло­ва, каж­дое: «По край­ней мере, теперь ясны при­чи­ны жара и лихо­рад­ки… Высы­па­ний пока немно­го, но они появ­ля­ют­ся еже­ми­нут­но… Сма­зы­ваю зелен­кой, жид­ко­стью кастел­ла­ни… Сижу, дер­жу им руки, что­бы не рас­че­сы­ва­ли… Оста­нут­ся отме­ти­ны, оспи­ны – это нику­да не годится!..».

Поки­да­ла вещи в сум­ку, было стыд­но. Уша­ков ров­но произнес:

- Сей­час позав­тра­ка­ем, и поедем.

Быст­ро заки­ва­ла в ответ, ника­ких коней на луж­ке не гуля­ло, а на зав­трак пода­ли кок­тейль-салат из про­дук­тов моря. Как ни стран­но, я ела, даже и с удо­воль­стви­ем, кофе был выше вся­ких похвал, и сливки.

Тогда у мое­го обма­на появи­лись еще лица – дет­ские, пере­ма­зан­ные зелен­кой и жид­ко­стью кастел­ла­ни. Выхо­ди­ли из гости­ни­цы, я спо­ткну­лась и упа­ла, рука­ми в тра­ву и иглы – сос­ны же кру­гом. Уша­ков помог под­нять­ся, снял паль­ца­ми дре­вес­ный мусор и еще какую-то шелу­ху, я вдруг обе­и­ми рука­ми уце­пи­лась за его локоть, а губа­ми обня­ла запястье, пря­мо мне в рот сту­чал его пульс, а в кула­ке я сжи­ма­ла шиш­ку – подо­бра­ла зачем-то шишку.

- Давай оста­нем­ся, давай оста­нем­ся еще нена­дол­го, — попро­си­ла, — на час, мож­но? На полчаса.

- Надо ехать, — отве­тил он.

- Хоро­шо, — обма­ну­ла я. – Зна­ешь, в язы­че­стве шиш­ка явля­лась сим­во­лом пло­до­ро­дия, а бога Дио­ни­са сопро­вож­да­ли при­служ­ни­цы-вак­хан­ки с дере­вян­ны­ми жез­ла­ми, увен­чан­ны­ми шишками.

- Пред­став­ляю себе этих при­служ­ниц, — чуть улыб­нул­ся. — Вак­хан­ка – зву­чит мно­го­обе­ща­ю­ще. Всё, едем.

И мы поеха­ли. Подъ­ез­жа­ли к Петер­бур­гу, Уша­ков спе­шил, нелов­ко впи­сал­ся в пово­рот, нас занес­ло на обо­чи­ну, удар о при­до­рож­ный столб был несиль­ный, но я поте­ря­ла созна­ние, навер­ное. На мгно­ве­ние. Но ско­рее все­го, мне это пока­за­лось, или я про­сто хоте­ла поте­рять созна­ние, что­бы отвлечь­ся. Откры­ла гла­за, Уша­ков сокру­шен­но раз­гля­ды­вал повре­жде­ния кузо­ва, на его води­тель­ском месте над­ры­вал­ся теле­фон, дис­плей сооб­щал, что зво­нит Нина, по локоть в зелен­ке. Поис­ка­ла в кар­мане шиш­ку, под­бро­си­ла на ладони.