Узор Пенроуза. Глава 11

Сама­ра, отель «Холидей Инн».

Раев­ский шел по гости­нич­но­му кори­до­ру. Он был зол. Рядом шага­ли пред­се­да­тель реги­о­наль­но­го отде­ле­ния пар­тии и началь­ник изби­ра­тель­но­го шта­ба, вре­мя от вре­ме­ни они обме­ни­ва­лись выра­зи­тель­ны­ми взгля­да­ми. Взгля­ды не выра­жа­ли ниче­го хоро­ше­го. Пред­се­да­тель реги­о­наль­но­го отде­ле­ния пар­тии был моло­дой чело­век в косо­во­рот­ке с вышив­кой, а стек­ла очков началь­ни­ка изби­ра­тель­но­го шта­ба выгля­де­ли столь заля­пан­ны­ми, что каза­лась уди­ви­тель­ным его спо­соб­ность хоть как-то ори­ен­ти­ро­вать­ся на мест­но­сти. Раев­ский остановился.

- Ну что, — ска­зал гром­ко, — в шта­бе сего­дня была пре­крас­ная, пре­крас­ная пла­нер­ка. Мне про­сто захо­те­лось кон­спек­ти­ро­вать выступ­ле­ние фак­ти­че­ско­го руко­во­ди­те­ля кам­па­нии, и я конспектировал.

Раев­ский жестом про­вин­ци­аль­но­го фокус­ни­ка вынул из внут­рен­не­го кар­ма­на сло­жен­ный гар­мош­кой лист бума­ги. Нето­роп­ли­во развернул.

- «Хочу выра­зить бла­го­дар­ность, — с пафо­сом зачи­тал, — двум сотруд­ни­кам за то, что сего­дня ночью я не спал». – Беше­но посмот­рел на началь­ни­ка шта­ба, тот роб­ко снял очки. – Твою же мать, не спал он! «В жест­кой схват­ке один блок побе­дил дру­гой. Сего­дня ночью наши юри­сты доби­лись того, что­бы орга­на­ми пра­во­по­ряд­ка была захва­че­на наша типо­гра­фия с чернухой…»

Началь­ник шта­ба силь­но покрас­нел и надел очки. Раев­ский под­нял предо­сте­ре­га­ю­ще палец:

- Сей­час тоже будет непло­хой кусок. Мой люби­мый отры­вок! Имею в виду эпи­зод, когда вы ров­но пят­на­дцать минут с руко­во­ди­те­лем медиа-бло­ка обсуж­да­ли вол­ну­ю­щую тему: кто кого вче­ра отвле­кал от рабо­ты. Я знаю, — Раев­ский нахму­рил­ся, — ком­па­ния тяже­лая, все вымо­та­лись. Но оста­лось немно­го и надо под­на­жать. Вы же пони­ма­е­те, что кана­то­ход­цу, бле­стя­ще пре­одо­лев­ше­му шесть седь­мых дистан­ции, никто не аплодирует.

Пред­се­да­тель реги­о­наль­но­го отде­ле­ния пар­тии с вос­тор­гом согла­сил­ся. Дви­ну­лись дальше.

- Скла­ды­ва­ет­ся мне­ние, — ска­зал Раев­ский, — у нас что кон­суль­тан­ты, что испол­ни­те­ли, что пар­тия — куча гов­на… но все друг дру­гу глу­бо­ко сим­па­тич­ны. И тем не менее! Надо дора­бо­тать. С типо­гра­фи­я­ми разобрались?

Пред­се­да­тель реги­о­наль­но­го отде­ле­ния пар­тии кив­нул. Если дета­ли­зи­ро­вать, вышив­ка на его руба­хе состо­я­ла из малень­ких пти­чек с цвет­ны­ми опереньями.

- Насчет вче­раш­них деба­тов. Этот лидер мест­ных эсе­ров — кра­сав­чик! Но такое впе­чат­ле­ние, что плот­но сидит на стимуляторах.

- Эх… не в той пар­тии он себя нашел. Ему бы в ЛДПР! – вос­клик­нул пред­се­да­тель, ожив­ля­ясь. Он недо­люб­ли­вал лиде­ра эсеров.

- Может, Жири­нов­ский лет сорок назад слу­чай­но заез­жал в Сама­ру? Может, он его вне­брач­ный сын?

- Или дочь.

- Или дочь. Некра­си­вая полу­чи­лась девоч­ка! – Раев­ский нажал кноп­ку вызо­ва лиф­та. – Я забыл, мы сей­час куда?

- Вин­ный бутик «Поме­стье», — скло­нил голо­ву началь­ник шта­ба. – Здесь неда­ле­ко. Тема­ти­че­ская party, все очень солид­но. Будет дей­ству­ю­щий мэр, быв­ший губер­на­тор и мас­са депу­та­тов город­ской думы.

- Пре­крас­но! – рявк­нул Раев­ский, — мас­сы депу­та­тов мне сей­час не хва­та­ет. Город­ской думы.

- Про­сти­те, — началь­ник шта­ба при­под­нял пле­чи, как бы скры­вая голо­ву. – Мы поду­ма­ли, что вы не отка­же­тесь хоро­шень­ко отдох­нуть… Костю­ми­ро­ван­ный вечер… Тема­ти­че­ский. Тема­ти­че­ская. Вечеринка.

- Какая тема.

- Про­сти­те?

- Тема, спра­ши­ваю, какая? Вечеринки.

- Ах, это. Аме­ри­ка вре­мен восем­на­дца­той поправ­ки к Конституции.

Раев­ский в двух сло­вах объ­яс­нил сорат­ни­кам, поче­му не счи­та­ет для себя воз­мож­ным посе­щать меро­при­я­тия подоб­ной направ­лен­но­сти. Началь­ник шта­ба грыз дуж­ку очков. Пред­се­да­тель мол­ча обо­жал Раевского.

- Да имел я вашу Аме­ри­ку, — закон­чил Раев­ский, — и кон­сти­ту­цию ее тоже имел. Вме­сте с восем­на­дца­тью поправками.

Пред­се­да­тель кив­нул. Началь­ник шта­ба уточ­нил, что аме­ри­кан­ская кон­сти­ту­ция име­ет более восем­на­дца­ти попра­вок. Раев­ский креп­ко сце­пил челю­сти, на ску­лах его опас­но заиг­ра­ли жел­ва­ки. Пред­се­да­тель попы­тал­ся сде­лать такое же лицо, втя­нул щеки и сощу­рил гла­за. Началь­ник шта­ба поды­шал на очки, но про­те­реть не успел, пото­му что выро­нил их на серый пол из кера­мо­гра­ни­та. Одно из сте­кол отско­чи­ло на несколь­ко мет­ров, пора­зи­тель­но дале­ко. Началь­ник шта­ба кра­си­во прыг­нул вслед, не пой­мал. Лифт при­е­хал, открыл дверь, закрыл и уехал вниз, с готов­но­стью загудев.

- Ах ты ж черт, — ска­зал Раев­ский, — и лифт упу­сти­ли. Хоть для чего нам лифт, раз мы кол­ле­ги­аль­но реши­ли про­игно­ри­ро­вать непо­нят­ные про­аме­ри­кан­ские вече­рин­ки. Тут ведь есть сто­лов­ка вни­зу? Хотя нет, поедем в При­бой, или как там назы­ва­ет­ся эта ваша забе­га­лов­ка на воде.

Забе­га­лов­ка на воде назы­ва­лась — Ста­рая При­стань, там при­ня­то было зака­зы­вать бли­ны с икрой. Име­лась и чер­ная, кон­тра­факт­ная. Раев­ский задер­жал­ся на вхо­де – Вол­га под нога­ми лежа­ла непо­движ­ной серой мас­сой и выгля­де­ла заас­фаль­ти­ро­ван­ной. Офи­ци­ан­ты сно­ва­ли с поло­тен­ца­ми через левую руку, и назы­ва­ли себя поло­вы­ми. Хоте­лось отки­нуть­ся на спин­ку сту­ла и ско­ман­до­вать: эй, чело­век, вод­ки, гри­бов и побыст­рее! Раев­ский, выпив рюм­ку, при­сталь­но смот­рел на девуш­ку за сто­лом у окна. Одна, пре­крас­но оде­тая, выпря­мив узкую спи­ну, девуш­ка отпи­ва­ла из бока­ла белое вино неболь­ши­ми глот­ка­ми. Чер­ные воло­сы, чер­ное пла­тье без рука­вов и чер­ные сапо­ги до колена.

- Это про­сти­тут­ка? — спро­сил Раевский.

- Нет, конеч­но, — ска­зал началь­ник шта­ба. Без очков он стал похож на Алла Пуга­че­ву в ста­ром кино­филь­ме «Жен­щи­на, кото­рая поет».

- А то кто ж, — одно­вре­мен­но с ним про­из­нес пред­се­да­тель. Воль­но рас­стег­нул косо­во­рот­ку с мел­ки­ми птицами.

Ока­зал­ся прав.

«Моло­дец, парень — рас­суж­дал утром сле­ду­ю­ще­го дня Раев­ский по пути в аэро­порт, — рубаш­ка толь­ко ни в дугу. Невред­но будет при­смот­реть­ся к нему. После выбо­ров сде­лаю». Позво­нил в штаб-квар­ти­ру пар­тии, позво­нил зна­ко­мо­му совет­ни­ку пре­зи­ден­та, позво­нил основ­ной любов­ни­це. Жене не позво­нил. Доло­жи­ли ему вче­ра о ее уча­стив­ших­ся визи­тах на «явоч­ную квар­ти­ру» в Спи­ри­до­ньев­ском, опять шлея под хвост попа­ла, толь­ко бы не сорва­лась, не загу­би­ла выборы.

Санкт-Петер­бург, Набе­реж­ная Обвод­но­го канала.

Ну, в общем, я гово­ри­ла, что моя мама­ша сошла с ума, и это вовсе не пре­уве­ли­че­ние; пыта­лась рас­ска­зать о том что доро­гой и люби­мой подру­ге дет­ства, подру­га при­ня­лась тупо ржать и повто­ря­ла: при­кинь, твоя мать-то, давай дадим ей имя Ган­ни­ба­ла Лек­то­ра. Дура, даже не хочу про нее, не подру­га, а гов­но на лопате.

Одна­жды мать при­нес­ла с рабо­ты – а вот сей­час думаю, и не одна­жды, про­сто рас­став­шись с Илю­шень­кой, я ста­ла боль­ше вре­ме­ни про­во­дить дома, и тут эти паке­ты. Она, как вошла, бро­си­ла в перед­ней, а из паке­тов натек­ло кро­ви, как из пол­ко­вой лоша­ди – ну мясо и мясо, пово­лок­ла в рако­ви­ну, а мыть под­ня­ла страш­ный крик, вырва­ла свер­ток у меня из рук, виз­жа­ла. Я уже и тогда заду­ма­лась, а уж когда она отчерк­ну­ла в дикой кни­ге како­го-то Джер­ри Хоп­кин­са «Экс­тре­маль­ная кух­ня» рецепт при­го­тов­ле­ния паш­те­та из пла­цен­ты, то про­сто офи­ге­ла, и даже оху­ела – блядь, паш­тет из пла­цен­ты! Пере­ста­ла есть вооб­ще все её пре­крас­ные блю­да, даже чай­ник в руки не бра­ла зава­роч­ный, может, у нее и чай из пла­цен­ты или там суше­ных чело­ве­чьих почек. Боюсь даже представить.

Далее она при­ве­ла домой без­об­раз­но­го на вид пса, поро­ды в нем не было ника­кой, зато здо­ро­вой соба­чьей сви­ре­по­сти хва­та­ло, и пер­вым делом он тяп­нул меня за лодыж­ку. Мать разо­ра­лась, при­чем на меня же, напи­рая на то, что «живот­но­му пре­тит табач­ный дым», пре­тит ему! Назва­ла — Чип­по­ли­но, купа­ла в спе­ци­аль­ных шам­пу­нях и обе­ща­ла умиль­но все побе­ды на всех сорев­но­ва­ни­ях собак, «вклю­чая меж­ду­на­род­ные», это цита­та. Я ей пря­мо сооб­щи­ла, что к любой соба­чьей выстав­ке пса не под­пу­стят за два–три квар­та­ла, но она не слу­ша­ла. Навер­ное, пла­ни­ру­ет сожрать и соба­ку. В даль­ней­шем. Когда наме­тят­ся пере­бои с плацентами.

Уве­ре­на, что мать тай­ком пьет, неда­ром от нее послед­нее вре­мя посто­ян­но пах­нет мят­ной жвач­кой, этот запах сопро­вож­да­ет ее, лета­ет сле­дом, и оста­ет­ся надол­го после. Вдо­ба­вок к домаш­не­му питом­цу и кан­ни­ба­лиз­му мать обре­ла мужи­ка, чудо­вищ­ную сво­лочь – кра­са­вец, пря­мой нос, руб­ле­ные ску­лы, на под­бо­род­ке – зна­чи­тель­ная ямка; сво­лочь целы­ми дня­ми курит кальян, смот­рит кабель­ное теле­ви­де­ние, есте­ствен­но — не рабо­та­ет, и лет ему при­мер­но трид­цать. Зовут Иван. Когда Иван хищ­но пере­клю­ча­ет кана­лы, я про­сто чув­ствую пуль­са­цию раз­ру­ши­тель­ной энер­гии в кон­чи­ках его паль­цев. Встре­ча­ет мать с рабо­ты, идут пеш­ком, асфальт сте­лет­ся под ноги, ведет ее за руку по пореб­ри­ку, она шалов­ли­во сме­ет­ся и каприз­но про­сит моро­же­но­го из фрук­то­во­го сока, а он тащит паке­ты с частя­ми тел, оче­вид­но. Какое моро­же­ное, какой в жопу сок, страш­ная непо­го­да и бес­ко­неч­ный дождь; сырые вет­ки могут и хлест­нуть ее по счаст­ли­во­му лицу, но ей все рав­но, толь­ко тру­до­лю­би­во жует мят­ную жвач­ку, и запах рас­кры­ва­ет­ся с новой силой на мок­рой улице.

Так что из дома я ушла.

Артем отно­сит­ся с пони­ма­ни­ем, чув­ствую, у него тоже роди­те­ли про­блем­ные, един­ствен­ная раз­ни­ца – денег хва­та­ет, весь бумаж­ник зава­лен кре­дит­ны­ми кар­та­ми, штук пять – точ­но. Или десять, не счи­тать же, это непри­лич­но. Спросила:

- Зачем такая прорва?

Когда я после один­на­дца­то­го клас­са рабо­та­ла сек­ре­та­рем в ком­па­нии, зани­ма­ю­щей­ся меди­цин­ским стра­хо­ва­ни­ем, зар­пла­ту чудес­но пере­во­ди­ли на одну-един­ствен­ную кар­ту, сбер­бан­ков­скую; как-то спро­си­ла у отца, пом­ню: где здесь в окру­ге мож­но най­ти сбер­бан­ков­ские бан­ко­ма­ты? Он немед­лен­но отве­тил: в Сбер­бан­ке. Такой, типа, шутник.

Артем про­мол­чал, он пред­по­чи­та­ет мол­чать, мне это нра­вит­ся. При­коль­ное у него оби­та­ли­ще – быв­ший эле­ва­тор; не про­сто эле­ва­тор, конеч­но, с гора­ми зер­на, наг­лы­ми голу­бя­ми и мох­на­ты­ми кры­са­ми, а пере­обо­ру­до­ван­ный под жилой дом – огром­ные поме­ще­ния, стек­лян­ная кры­ша, пол вооб­ще не пой­мешь, из како­го мате­ри­а­ла, смот­рит­ся, как лед, и такой же скользкий.

Я и сколь­жу, хва­та­юсь рука­ми, если надо затор­мо­зить. Хва­тать­ся рука­ми осо­бо не за что. Кар­ти­ны Арте­ма сто­ят лицом к стене, все, кро­ме одной. К сло­ву ска­зать, я не очень-то раз­би­ра­юсь в совре­мен­ном искус­стве, в един­ствен­ную нашу семей­ную поезд­ку в Чехию роди­те­ли зата­щи­ли меня в музей, где в пер­вом же зале раз­ме­ща­лась инстал­ля­ция – жен­щи­на с откры­тым крас­ным ртом под гру­дой корич­не­во­го гов­на, нату­раль­но. Я даль­ше про­сто не пошла, а мать шипе­ла на меня, что негра­мот­ная, мало­куль­тур­ная и даром она меня роди­ла в колы­бе­ли трех рево­лю­ций. Тогда она еще не явля­лась поклон­ни­цей экзо­ти­че­ских блюд из чело­ве­че­ской пло­ти, и каж­дую свою нота­цию завер­ша­ла кано­ни­че­ским: «вот толь­ко зале­ти мне, лохудра».

В под­ва­лах эле­ва­то­ра тор­гу­ют шина­ми, на пер­вом эта­же мед­лен­но заги­ба­ет­ся реклам­ное агент­ство, а вто­рой пол­но­стью зани­ма­ет Артем; поня­тия не имею, сколь­ко может сто­ить арен­да, цены на недви­жи­мость рас­тут и рас­тут, побе­га­ми бам­бу­ка раз­ры­вая и плоть, и коше­лек потре­би­те­ля. Такое пол­ное ощу­ще­ние, что послед­нюю фра­зу ска­за­ла не я, а кто-то внут­рен­ний, очень силь­ным и пол­ным голо­сом. Может быть, Артем?

Он как бы пишет порт­ре­ты луны, каж­дый день смот­рит на небо и пишет, но на самом деле лицо его луны совер­шен­но не похо­же на обще­при­ня­тое – то самое, что при­над­ле­жит есте­ствен­но­му спут­ни­ку Зем­ли, име­ю­ще­му обрат­ную сто­ро­ну, кра­те­ры и все дела.

Его луна похо­жа ско­рее на пусты­ню без края, пес­ча­ные горы и бар­ха­ны пони­же, непри­ят­но холод­ные — сра­зу вспо­ми­на­ешь, что основ­ной состав­ной частью пес­ка явля­ет­ся оксид крем­ния, и его фор­му­ла силициум-о-два.

Еще Артем варит из облом­ков желез­ных труб, газон­ных реше­ток, сту­пе­ней эска­ла­то­ра и бас­кет­боль­ных кор­зин – кор­зин две! – варит с помо­щью аце­ти­ле­но­вой горел­ки «мобиль». Не знаю, что полу­чит­ся в ито­ге, сей­час кон­струк­ция похо­жа на сим­би­оз желез­ных труб, газон­ных реше­ток, сту­пе­ней эска­ла­то­ра и двух бас­кет­боль­ных кор­зин. Назва­ние: Good Bye, America. Наде­ва­ет мас­ку, пер­чат­ки и зани­ма­ет­ся свар­кой, ему идет делать что-то такое, без­услов­но мужское.

Сфор­му­ли­ро­ва­ла вопрос, сидя на мат­ра­се – Артем спит на обыч­ном мат­ра­се, ну, может быть, орто­пе­ди­че­ском и доро­гом, но мат­рас лежит без кро­ват­ной решет­ки, без ниче­го – сфор­му­ли­ро­ва­ла вопрос:

- Good Bye, America. О чем это? Ты име­ешь в виду United States of America?

Антон не отве­чал, как обыч­но, доволь­но дол­го. Сто­ял у стек­лян­ной сте­ны и смот­рел вниз, на мусор­ную кучу из ста­рых шин, отту­да раз­ле­та­лись воро­ны с шумом. Потом сказал:

- Нет. Я про­ща­юсь с так и не откры­той соб­ствен­ной Аме­ри­кой. Внут­рен­ней. Пони­ма­ешь концепт?

- Нифи­га, — ска­за­ла я.

- Ну, как у Пеле­ви­на. Он писал о Внут­рен­ней Мон­го­лии. А вооб­ще это поня­тие име­ет нор­маль­ный гео­гра­фи­че­ский смысл. Есть такой реги­он на севе­ре Китая. Понимаешь?

Про­мол­ча­ла. Не вру Арте­му, да и вооб­ще ста­ра­юсь. И так-то тебе нет места в этом мире, а если врать, то и уце­пить­ся будет не за что – ни ниши, ни выбо­и­ны, глад­кая иде­аль­ная ложь. Мать спе­ци­а­лист в этом деле, да и отец, как выяс­ни­лось – тоже.

Его новая любовь – моло­дая вдо­ва, веро­ят­но – весе­лая, впро­чем, мы не зна­ко­мы. Живут у нее, при­сут­ству­ют дети, более одно­го, пол не выяс­нен, но млад­ше­го школь­но­го воз­рас­та, по пово­ду чего отец пре­бы­ва­ет в неве­ро­ят­ней­шем вос­тор­ге — мож­но поду­мать, что нико­гда ни одно­го ребен­ка не качал на колене. Все его раз­го­во­ры о «тех» детях – поеха­ли на дачу, вер­ну­лись с дачи, губи­тель­ный кли­мат и нуж­но непре­мен­но в Крым, Крым, зары­вать­ся в горя­чий песок.

В Крым, тоск­ли­во вто­ри­ла я, в Крым. Еще из ново­го: отец пол­но­стью сме­нил свой чер­тов гар­де­роб, теперь щего­ля­ет исклю­чи­тель­но в поло­са­тых костю­мах и чер­ном паль­то, шля­па при­ла­га­ет­ся, вдо­ве поку­па­ет ужас­ные биск­вит­ные тор­ты с роза­ми из кре­ма: «пожа­луй­ста, обер­ни­те бечев­кой». При­хо­дит к ней, они спус­ка­ют аба­жур и пьют гнус­ный чай с жир­ны­ми тре­уголь­ны­ми кус­ка­ми тор­та, а дети неразъ­яс­нен­но­го пола соби­ра­ют кон­струк­тор ЛЕГО или сла­га­ют сти­хи, японские.

С Арте­мом мы про­сто спим на одном мат­ра­се – и все, про­бо­ва­ла было пове­сти себя по воз­мож­но­сти игри­во или как там? кокет­ли­во, он сдви­нул бро­ви, мол­ча убрал мою руку со сво­ей ширин­ки. Навер­ное, я даже обра­до­ва­лась, ска­за­ла: «Страш­но хочу курить», и он про­тя­нул мне свои лич­ные сига­ре­ты, мен­то­ло­вый «Voque». Чаще все­го он гото­вит спа­гет­ти, и дела­ет это очень хорошо.

У Арте­ма нико­гда нико­го не быва­ет в гостях, я вооб­ще сомне­ва­юсь, что кро­ме меня он обща­ет­ся с кем-то, часто кажет­ся – они меня не пом­нит в лицо, а вычис­ля­ет на ули­це по одеж­де, или когда я под­хо­жу сама и гром­ко здо­ро­ва­юсь: хай, пипл! Одеж­ду он запо­ми­на­ет хоро­шо, может ска­зать: тебе к лицу тот дву­борт­ный кар­ди­ган цве­та жже­ной умб­ры, а я сижу и думаю, о чем вооб­ще речь.

Поэто­му я так и уди­ви­лась, когда при­шел этот чувак, пин­ком открыл дверь и ввалился.

- Здо­ро­во, — ска­зал, — брат!

Очень высо­кий, худое лицо посто­ян­но подер­ги­ва­лось, кожа лежа­ла на костях, обтя­ну­тые ску­лы и длин­но­ва­тые воло­сы – куд­ри до плеч. Про­шел, не сни­мая обу­ви, плюх­нул­ся на крес­ло-мешок, про­ва­лив­шись и раз­го­ва­ри­вая отту­да – голо­ва на уровне ост­рых колен, джин­сы, понят­но, замыс­ло­ва­то порваны:

- Ты мне нужен. Нако­нец-то заму­тим что-то пут­ное, при­кинь? У меня такая про­грам­ма – это жара!.. ты слышишь?

Не услы­шать его было труд­но, посколь­ку сдер­жи­вать себя в деци­бе­лах он не поже­лал. Артем подо­шел ко мне и сказал:

- Юлия, позна­комь­ся, брат Антон.

- Здо­ро­во, Юль­ка, — ска­зал брат Антон. — Мы тут побол­та­ем с бра­том, немно­го. Коро­че, у мате­ри там говен­ные непри­ят­но­сти, я слу­чай­но узнал. Она устра­и­ва­ла митинг, и на митин­ге при­клю­чил­ся про­сто лютый пипец. Вот я и поду­мал, что на этой теме мож­но хоро­шо при­под­нять­ся. Ты хочешь хоро­шо приподняться?

- Давай по поряд­ку, — нахму­рил­ся Артем, — какие непри­ят­но­сти у матери?

- Так, ты меня пута­ешь. Ты меня запу­тал сей­час! Это здесь не при­чем, гре­ба­ные мате­ри­ны непри­ят­но­сти! Ты мать, что ли, не зна­ешь? У нее сего­дня непри­ят­но­сти, а зав­тра все шоко­лад­но, и это закон. Про­сто у меня по ана­ло­гии воз­ник­ла идея… Идея! Идея!

Антон раз пять выкрик­нул пре­глу­пое сло­во «идея», затем при­нял­ся иди­от­ски ржать, и спро­сил, есть ли выпить и тра­ва. Артем пока­чал голо­вой, Антон обо­звал его уро­дом, я заку­ри­ла. Пев­ца Стры­ка­ло напо­ми­нал этот Антон, вот. Того и гля­ди, сей­час при­мет­ся петь: мама, я гей, папа, я гей. Дерз­кое лицо, круп­ный нос. Если при­смот­реть­ся, бра­тья похо­жи, но Антон – буд­то бы пер­вая копия, а Артем – чет­вер­тая; ниче­го уди­ви­тель­но­го в срав­не­нии нет, в нашем меди­цин­ском стра­хо­вом фон­де я печа­та­ла на пишу­щей машин­ке мар­ки «Olivetti», пере­кла­ды­ва­ла копи­ро­валь­ной бума­гой бума­гу «Сне­гу­роч­ка». Дирек­тор был про­сто поме­шан на пишу­щих машин­ках, и захле­бы­ва­ясь сле­за­ми радо­сти, рас­ска­зы­вал про каж­дую: вот эта 1999-го года выпус­ка, а эта – 1995-го.

Чет­вер­тая копия Артем веж­ли­во пред­ло­жил бра­ту чаю, кофе или мине­раль­ной воды, в ответ раз­да­ва­лись лишь нераз­бор­чи­вы­еру­га­тель­ства из глу­би­ны крес­ла, потом пре­кра­ти­лись и они.

- Заснул, — отме­тил Артем. – Идея у него. Боюсь себе пред­ста­вить. Какая именно.

- Антош­ка-Антош­ка, — ска­за­ла я, — пой­дем копать картошку.

Артем улыб­нул­ся и тоже закурил.

Я не гово­ри­ла? Он пред­по­чи­та­ет с ментолом.