Узор Пенроуза. Глава 15

Боль­ни­ца св. Ксе­нии петербургской.

Гас­нет свет, кори­дор мгно­вен­но пре­вра­ща­ет­ся в сле­пую киш­ку, сла­бень­кий днев­ной свет не про­би­ва­ет­ся через мно­гие слои крас­ки на стек­лах малой опе­ра­ци­он­ной, ску­ко­жи­ва­ет­ся и вяло сочит­ся через щели.

- Иии­и­и­и­и­ии! — раз­да­ет­ся жен­ский испу­ган­ный визг сна­ча­ла спра­ва, потом сле­ва, потом виз­жать начи­на­ет кушет­ка в колен­ко­ро­вом пере­пле­те, вто­рая кушет­ка напро­тив и все пять или шесть сидя­щих на ней жен­щин с голу­бы­ми ногами.

Виз­жит тем­ный кори­дор, после­до­ва­тель­но рас­па­хи­ва­ют­ся две­ри в пала­ты, в рас­тво­ре появ­ля­ют­ся мно­гие вскло­ко­чен­ные жен­ские голо­вы, пле­чи, ноги в кожа­ных тапочках.

- Есть тут кто? – спра­ши­ва­ет одна из голов, — отзовись?

Худая Лари­са пере­ста­ет дро­жать и стран­но низ­ким голо­сом отзы­ва­ет­ся, говорит:

- Всем сохра­нять спо­кой­ствие. Ниче­го не слу­чи­лось. Поду­ма­ешь, ава­рия на под­стан­ции. Тихо, тихо. Тихо, тихо.

Пол­ная Лари­са под­ни­ма­ет­ся с кушет­ки, про­тяж­но вздыхает:

- В этом рай­оне часто гас­нет. А что, кру­гом заво­ды… Про­мыш­лен­ные предприятия…

- Не совсем понят­но, милоч­ка, что вы име­е­те в виду, — воз­ра­жа­ет Зоя Федо­ров­на, — про­мыш­лен­ные пред­при­я­тия окрест не функ­ци­о­ни­ру­ют послед­ние два­дцать лет.

- Да уж трид­цать, — поправ­ля­ет ее меди­цин­ская сест­ра Киры­ван­на, — или боль­ше. Сколь­ко там лет про­шло с восемь­де­сят пято­го-то года?

- Трид­цать, — отве­ча­ет Зоя Федо­ров­на. Она наби­ра­ет чей-то номер на мобиль­ном теле­фоне. В тем­но­те неболь­шой дис­плей ярко высве­чи­ва­ет ее губы, над ними тем­но­ва­тый пушок, как у Нины.

- Вот, трид­цать. Как раз недав­но чита­ла. В газе­те. Бес­плат­ная такая, в ящик ложут. Народ­ная три­бу­на, что ли. Так вот, один рубль 1985 года стро­го при­рав­нен к ста руб­лям 2015. И не спорь­те мне! Вот и получается!

- Что? – вол­ну­ясь, уточ­ня­ет худая Лариса.

- А то! Что жить мы ста­ли хуже – в сто раз!

- Киры­ван­на, — Зоя Федо­ров­на отво­дит руку с труб­кой в сто­ро­ну, — Киры­ван­на, вы себя слы­ши­те вооб­ще? Мы не ста­ли жить хуже в то раз! Это про­сто рубль подешевел!

- Рубль, он на то и назы­ва­ет­ся рубль, чтоб все­гда. А жить ста­ли хуже. В сто раз.

- Леноч­ка, — гово­рит Зоя Федо­ров­на труб­ке, — Леноч­ка, доб­рое утро. Ты просну­лась? Тем­пе­ра­ту­ру изме­ри­ла? Моло­дец. Да, я выхо­ди­ла с соба­кой. Да, да. Да. Да.

- Ой, уж сра­зу и соба­ка, — мор­щит­ся Киры­ван­на, — нашли соба­ку. Прыщ на нож­ках! Как там поро­да-то назы­ва­ет­ся, говоришь?

- Чихуа-хуа, — пояс­ня­ет Зоя Федоровна.

- Теперь вы, ста­ло быть, чихуистка?

Зоя Федо­ров­на гро­зит паль­цем. На паль­це бле­стит коль­цо бело­го метал­ла, воз­мож­но – сереб­ря­ное. Или это все­го лишь белый след на пальце

Киры­ван­на сме­ет­ся. Рас­па­хи­ва­ет дверь с таб­лич­кой «Белье­вая». Ста­но­вит­ся зна­чи­тель­но светлее.

С пер­во­го эта­жа доно­сят­ся жен­ские воз­буж­ден­ные голо­са. Выде­ля­ет­ся началь­ствен­ный, хоро­ше­го поста­ва, при­зы­ва­ю­щий к тишине. Тиши­на, одна­ко, не насту­па­ет. Напро­тив, уро­вень шума растет.

Худая Лари­са садит­ся на кор­точ­ки, трет рука­ми сухие гла­за. Неиз­вест­но­го назна­че­ния пла­сти­ко­вая панель, при­креп­лен­ная к стене на неко­то­ром рас­сто­я­нии от пола, при­хо­дит­ся как раз на уровне узкой Лари­си­ной голо­вы. Тем­ные воло­сы ее элек­три­зу­ют­ся, при­ли­па­ют к пане­ли, тон­ки­ми подвиж­ны­ми луча­ми обрам­ля­ют заты­лок. Око­ло пра­во­го уха наца­ра­па­но чем-то ост­рым: «Паца­ны ваще котята».

Из «настен­ных» над­пи­сей самую гроз­ную я виде­ла не так дав­но. Домик-раз­ва­лю­ху поза­про­шло­го века укра­си­ли пре­ду­пре­жде­ни­ем: «Вадю­ха сука не отдашь день­ги — вырву глаз», вос­кли­ца­тель­ных зна­ков не было, что поче­му-то ука­зы­ва­ло на серьез­ность ситуации.

- Спу­щусь, — Зоя Федо­ров­на при­слу­ши­ва­ет­ся к собы­ти­ям сни­зу, — посмот­рю, что там такое. Если откро­вен­но, Киры­ван­на, я сего­дня хоте­ла осво­бо­дить­ся порань­ше. У мамы день рож­де­ния, она назва­ла к себе при­я­тель­ниц, а на мне – кули­нар­ная состав­ля­ю­щая. Состав­ля­ю­щие… Вче­ра ниче­го не успе­ла, толь­ко кар­то­фель с яйца­ми отва­ри­ла. Еще селед­ки купить. Да, селедки.

- Куда вашей, я изви­ня­юсь, мама­ше селед­ку, — воз­му­ща­ет­ся Киры­ван­на, — про­тер­тый сли­зи­стый суп! Пятый дие­ти­че­ский стол. По Певзнеру.

Зоя Федо­ров­на машет рукой, и коль­цо на паль­це точ­но ока­зы­ва­ет­ся белой полосой.

- А‑у-у, — яко­бы шут­ли­во обра­ща­ет­ся она к пер­во­му эта­жу, — что там у вас про­ис­хо­ди-и-ит?.. Отзовите-е-е-сь!..

Ее шаги по лест­ни­це, ее голос раз­да­ет­ся уже вни­зу, ниче­го не разо­брать, но.

- Явно что-то про­ис­хо­дит, — заме­ча­ет юная Кор­де­лия. – Может, зами­ни­ро­ва­ли зда­ние, и при­мча­ла МЧС? У нас такое в кол­ле­дже было, в про­шлом году. Типа, я хочу ска­зать, ника­ких мин, один чувак про­сто при­ка­лы­вал­ся. Допри­ка­лы­вал­ся до дет­ской ком­на­ты мили­ции. Кра­сав­чик! При­кинь­те, мы без тру­сов, а кру­гом заминировали!

- Не думаю, — серьез­но отве­ча­ет худая Лари­са от сте­ны, — тогда бы пер­вым делом орга­ни­зо­ва­ли эва­ку­а­цию. Это же целая про­грам­ма эва­ку­а­ци­он­ных меро­при­я­тий. У нас один муж­чи­на есть, волон­тер, так он капи­тан, в служ­бе спа­се­ния. Так он…

- Кхм-кхм, — каш­ля­ет пол­ная Лари­са, — я изви­ня­юсь, конеч­но. Но где здесь уборная?

- Пря­мо, пря­мо, потом нале­во, нале­во, — подроб­но объ­яс­ня­ет Киры­ван­на на пра­вах про­фес­си­о­на­ла, — и упретесь.

- И упре­тесь, — нерв­но хихи­ка­ет юная Кор­де­лия, — точ­ное сло­во… Мы тут недав­но в филар­мо­нию ходи­ли. При­гна­ли весь класс, и попро­буй что-нибудь ска­жи! Так в сере­дине пер­во­го дей­ствия все в сор­ти­ре собра­лись. Люби­те­ли музы­ки, ха!

- Извест­на исто­рия о при­ез­де Дер­жа­ви­на в Цар­ско­сель­ский лицей, когда он пер­вым делом спро­сил: «а где тут у вас, брат­цы, сор­тир»? — зачем-то гово­рю я. — После это­го лице­и­сты, отпра­ши­ва­ясь в туа­лет, гово­ри­ли «к Державину».

- Дер­жа­вин, это как бы кто, — спра­ши­ва­ет пол­ная Лариса.

- Ста­рик Дер­жа­вин нас заме­тил, и в гроб схо­дя, бла­го­сло­вил, — ком­мен­ти­ру­ет юная Кор­де­лия. Тапоч­ки ее про­скаль­зы­ва­ют, и она плю­ха­ет­ся на пол. Киры­ван­на вздрагивает.

- Где ж Зоя Федо­ров­на, — гово­рит она, — пря­мо не пой­мешь, что. Вре­мя-то теря­ем. Вре­мя – деньги.

Вре­мя – не день­ги. Вре­мя – это ты сама, твои воло­сы, изме­ня­ю­щие цвет, твои зубы с выкро­шен­ны­ми плом­ба­ми, твои синя­ки под гла­за­ми, про­рас­та­ю­щие мор­щи­на­ми. Твои ног­ти, нуж­да­ю­щи­е­ся в мани­кю­ре, твои бро­ви, поте­ряв­шие фор­му, твой вес, пре­вы­ша­ю­щий кем-то уста­нов­лен­ную нор­му на четы­ре кило­грам­ма. Что, уже на пять?

У меня пло­хие отно­ше­ния со вре­ме­нем. Знаю, чем буду зани­мать­ся в сво­ем пер­со­наль­ном аду – счи­тать мину­ты, скла­ды­вать их в часы, внут­ри абсо­лют­ной пустоты.

- Ну что, побля­ду­шеч­ки мои, — гар­ка­ет мне в ухо невесть отку­да выско­чив­шая страш­ная мед­сест­ра, — марш в пала­ту, болез­ные! Пере­рыв­чик объ­яв­ля­ет­ся неболь­шой. Ма-а-алень­кий такой, хоро­шень­кий пере­рыв­чик для моих уебушечек!

Вспо­ми­наю ее имя — Доро­тея Мар­ков­на. Сто­ит, розо­вая и неожи­дан­но помо­ло­дев­шая. Руки в боки, очень пря­мая, кра­ше­ные чер­ные воло­сы, нари­со­ван­ные чер­ным бро­ви, ярко-крас­ная пома­да. Верх­няя губа не име­ет чет­ких очер­та­ний, необ­хо­ди­мой тугой излу­чи­ны, и эту излу­чи­ну Доро­тея Мар­ков­на начер­та­ла карандашом.

Смот­рю пря­мо в центр ее актив­но рабо­та­ю­ще­го рта, вдруг теряю воз­мож­ность слы­шать хоть что-нибудь, и хоть что-нибудь соображать.

Нашло на меня вне­зап­но оце­пе­не­ние. Вам зна­ко­мо, что такое оце­пе­не­ние? Рас­ска­жу про свой вари­ант, напри­мер. Может быть, мы срав­ним симп­то­мы. Мое оце­пе­не­ние начи­на­ет­ся рез­ко, веро­лом­но. Оно не пре­ду­пре­жда­ет о сво­ем наступ­ле­нии, не выве­ши­ва­ет флаж­ков, не запус­ка­ет сиг­наль­ных ракет, не дает воз­мож­но­сти как-то при­го­то­вить­ся. Допу­стим, быст­ро доде­лать сроч­ную рабо­ту. Или ини­ци­и­ро­вать важ­ный раз­го­вор. Или дослу­шать Доро­тею Мар­ков­ну и понять, поче­му надо вер­нуть­ся в пала­ту. Ниче­го подоб­но­го. Оце­пе­не­ние накры­ва­ет меня вне­зап­но, бук­валь­но мину­ту назад ты редак­ти­ро­вал таб­ли­цу в Excel, а сей­час сидишь и дума­ешь, пишет­ся ли «не» с гла­го­ла­ми отдель­но. В голо­ве нет ни одной мыс­ли, даже самые про­стые исче­за­ют бес­след­но. Оста­ют­ся базо­вые инстинк­ты, и они руко­во­дят. Допу­стим, съесть чего-нибудь горя­че­го. Выпить слад­ко­го чаю. Или про­сто поспать. И ты спишь пару минут.

При­хо­жу в себя на желез­ной кро­ва­ти, напро­тив юная Кор­де­лия вол­ну­ет­ся и про­тя­ги­ва­ет мне гра­не­ный боль­нич­ный стакан:

- Вам пло­хо? Возь­ми­те вот… Типа, выпейте.

Ста­кан ока­зы­ва­ет­ся в моих руках, он мок­рый. Пью, нелов­ко при­под­няв­шись на лок­те, ути­раю губы ладонью.

- А вас дав­ле­ние, навер­ное, низ­кое? У вас гемо­гло­бин, навер­ное, восемь­де­сят? – пол­ная Лари­са при­са­жи­ва­ет­ся рядом со мной на пан­цир­ную сет­ку, сет­ка про­ви­са­ет и почти цара­па­ет пол, — когда у меня был гемо­гло­бин восемь­де­сят, я еле тас­ка­лась, и как раз све­кровь лежа­ла в боль­ни­це, пото­му что у нее был гемо­гло­бин – девя­но­сто. И она веле­ла всем вокруг нее ска­кать, гото­вить теля­чью печень и давить из гра­на­тов сок. А я взбун­то­ва­лась и гово­рю: у вас гемо­гло­бин девя­но­сто, и вы лежи­те, а у меня – восемь­де­сят, и я на ногах…

- Неда­ром я хоте­ла быть вра­чом, — задум­чи­во про­из­но­сит худая Лари­са, — прям вот все­гда хоте­ла, меч­та­ла даже. Пом­ню, с мам­кой лежа­ли в боль­ни­це, у нее поч­ки, и я каж­дый день дума­ла, поче­му же я не ста­ла аку­шер­кой? Людям помо­гать. Пло­хо ли?

- Поч­ка­ми зани­ма­ют­ся неф­ро­ло­ги, — рас­се­ян­но поправ­ля­ет ее эффект­ная ази­ат­ка в тре­ни­ро­воч­ных шта­нах, — не акушеры.

За окном серое утро сме­ня­ет­ся серым днем, низ­кое небо роня­ет дождь попо­лам со сне­гом, голу­бей на жестя­ном кар­ни­зе уже трое, колон­ной мар­ши­ру­ют друг за дру­гом, раз­во­ра­чи­ва­ют­ся через левое пле­чо и мар­ши­ру­ют в обрат­ную сто­ро­ну. Подвиж­ные малень­кие голо­вы, повер­ну­ты в нашу сто­ро­ну, буд­то бы у голу­бей осо­бое зада­ние: под­слу­шать раз­го­вор жен­щин без тру­сов в боль­шой сдво­ен­ной палате.

- Вы не вол­нуй­тесь так, — юная Кор­де­лия дела­ет рыв­ки рука­ми, эле­мен­ты про­из­вод­ствен­ной гим­на­сти­ки, — там какая-то демон­стра­ция вни­зу. Марш про­те­ста. Выру­би­ли элек­три­че­ство и тре­бу­ют пре­кра­тить делать аборты.

Какая-то жен­щи­на за спи­ной гром­ко аха­ет. Сажусь на кро­ва­ти, пово­ра­чи­ваю голо­ву — худая Лариса.

- Всем занять свои места, ман­да­во­шеч­ки, — на поро­ге Доро­тея Мар­ков­на, все так же наряд­но раз­ру­мя­нен­ная, в руках – огне­ту­ши­тель. – По коеч­кам, по коеч­кам, мои поро­ся­точ­ки! В кори­дор­чик голо­вен­ки не высо­вы­ва­ем, девонь­ки мои. До осо­бо­го распоряжения.

- А что, а что?

- А как же мы?

- Так опе­ра­ций не будет?

- А когда же? – сыпет­ся вопро­сов со всех сторон.

- Так, — меди­цин­ская сест­ра гре­мит, огне­ту­ши­тель в ее руках отпля­сы­ва­ет, — сидеть на местах и мол­чать в тряпочку!

- Доро­тея Мар­ков­на, — в пала­те появ­ля­ет­ся пожи­лая дама в бело­снеж­ном хала­те, седые воло­сы собра­ны в пучок иде­аль­ной глад­ко­сти, на лац­кане при­щеп­кой бейдж «Глав­ный врач», — я попро­шу вас спу­стить­ся. Кажет­ся, сре­ди демон­стран­тов – ваша дочь.

- Юля?! – стран­но высви­сты­ва­ет Доро­тея Мар­ков­на, — Юля?

- Вам луч­ше знать, как ее зовут, — дер­га­ет пле­чом Глав­ный врач.

Три голу­бя раз­во­ра­чи­ва­ют­ся к стек­лу анфас одно­вре­мен­но, и далее все про­ис­хо­дит очень быст­ро. Так при­ня­то сни­мать бое­ви­ки – глаз не успе­ва­ет сле­дить за собы­ти­я­ми в кад­ре, мозг не спо­со­бен ана­ли­зи­ро­вать про­ис­хо­дя­щее, сле­ва взры­ва­ет­ся склад ору­жия, спра­ва горит тюрь­ма, заклю­чен­ные в чер­ных робах бес­чин­ству­ют с началь­ни­ком кон­воя, прон­зая его висок нож­кой сту­ла, и все это под тре­вож­ную музы­ку сти­ля панк-рок.

Глав­но­го вра­ча отти­ра­ют в сто­ро­ну двое моло­дых муж­чин, один из них отни­ма­ет из рук Доро­теи Мар­ков­ны огне­ту­ши­тель. Под его кожа­ной курт­кой поло­са­тит­ся тельняшка.

Сле­дом вва­ли­ва­ет­ся чело­век десять жен­щин, мгно­вен­но замо­стив собою все­воз­мож­ные про­хо­ды, жен­щи­ны дер­жат в руках яркие пласт­мас­со­вые шту­ко­ви­ны, кото­рые ока­зы­ва­ют­ся водя­ны­ми писто­ле­та­ми. По зако­нам жан­ра не успе­ваю поду­мать: какой это бред, дет­ские игруш­ки! а жен­щи­ны наце­ли­ва­ют бана­но­во-лимон­ные дула непо­сред­ствен­но на меня и выстре­ли­ва­ют холод­ной водой. Я виз­жу, виз­жит юная Кор­де­лия, обе Лари­сы, ази­ат­ка в тре­ни­ро­воч­ных шта­нах. Где-то это зву­ча­ло совсем недав­но, жен­ский визг: «ИИИИИИИИ!»

Муж­чи­на в тель­няш­ке про­де­лы­ва­ет что-то с огне­ту­ши­те­лем, огне­ту­ши­тель извер­га­ет вверх и в сто­ро­ны серо­ва­тую жид­кую пену с рез­ким запа­хом. Пол­ная Лари­са гор­бит­ся на сво­ей кро­ва­ти и вдруг взры­ды­ва­ет в голос. Худая Лари­са при­се­да­ет на кор­точ­ки и защи­ща­ет голо­ву скре­щен­ны­ми локтями.

Ско­рее все­го, я закры­ваю гла­за, чуть ли не рукой, мок­рые воло­сы лип­нут к лицу, мок­рая фут­бол­ка лип­нет к телу, ста­но­вит­ся холод­но, кожа пре­вра­ща­ет­ся в гуси­ную, покры­ва­ясь мурашками.

Но визг сти­ха­ет, в один миг, буд­то его уда­ли­ли, нажав на соот­вет­ству­ю­щую кла­ви­шу. Эта кла­ви­ша назы­ва­ет­ся «Delete»; как-то у меня сло­мал­ся ноут­бук и я пару вече­ров рабо­та­ла с ноут­бу­ком мужа, так вот – един­ствен­ной кла­ви­шей со стер­шей­ся над­пи­сью была имен­но эта, «Delete».

Голу­бей на кар­ни­зе нет. Муж­чин и посто­рон­них жен­щин в пала­те нет. Есть сугро­бы из серо­ва­той пены, есть пол­ная Лари­са, есть юная Кор­де­лия, она тря­сет голо­вой, брыз­ги воды вдруг окра­ши­ва­ют­ся в синий и оран­же­вый неиз­вест­но отку­да взяв­шим­ся лучом солн­ца и пада­ют вниз уже вновь – обесцвеченными.