Большой черный портфель

Сего­дня папе испол­ни­лось бы шесть­де­сят шесть, лето все­гда начи­на­лось с его дня рож­де­ния. И сей­час тоже. В самые мел­кие годы я была уве­ре­на, что у всех детей отцы – лет­чи­ки, совер­ша­ют рей­сы, ходят «в резерв», «на тре­на­жер» и еще на «раз­бор поле­тов». Мысль, что муж­чи­на семьи может про­сто рабо­тать с девя­ти до шести, каза­лась дикой. Муж­чине семьи над­ле­жа­ло носить тем­но-синюю лёт­ную фор­му, белую рубаш­ку, выпи­сы­вать газе­ту «Граж­дан­ская авиа­ция» и сме­ять­ся над соб­ствен­ной фураж­кой. И еще носить портфель.

Папу на служ­бе неиз­мен­но сопро­вож­дал боль­шой чер­ный порт­фель, хра­ня­щий пыль десят­ков раз­но­уда­лен­ных горо­дов стра­ны. В емкой поло­сти нахо­ди­лись рабо­чие доку­мен­ты, необ­хо­ди­мые спра­воч­ни­ки, «руко­вод­ства по экс­плу­а­та­ции», сига­ре­ты бло­ка­ми, обя­за­тель­ный мощ­ный фонарь – для пред­по­лет­но­го осмот­ра само­ле­та с раз­ных сто­рон. Я вот напи­са­ла выше: «сопро­вож­дал порт­фель», а пра­виль­нее было бы «сопро­вож­да­ли порт­фе­ли», пото­му что он их терял.

Терял, забы­вал в слу­жеб­ных и дру­гих авто­бу­сах, остав­лял на оста­нов­ках, ска­мей­ках, лет­ных гости­ни­цах и где угод­но еще. Папа все­гда с душев­ной болью вос­при­ни­мал утра­ту чер­но­го порт­фе­ля, обви­няя в этом неспра­вед­ли­вую судь­бу и про­ис­ки недоб­ро­же­ла­те­лей. Это про­ис­хо­ди­ло с при­мер­ной пери­о­дич­но­стью раз в полгода.

Раз в пол­го­да поку­пал­ся новый чер­ный порт­фель, вос­ста­нав­ли­ва­лись внут­рен­ние поте­ри, слож­нее все­го было с фона­ри­ком. А поче­му слож­нее, а пото­му что были же вре­ме­на тоталь­но­го дефи­ци­та, в том чис­ле и мощ­ных фона­рей. Да и сла­бых. Да и порт­фе­лей. Тем более что тре­бо­вал­ся осо­бо емкий экзем­пляр, спо­соб­ный выдер­жать шта­бе­ля кон­серв­ных банок из Хаба­ров­ска, вклю­чая ому­ля, или пару дынь из Таш­кен­та. Впро­чем, дыни при­стра­и­ва­лись в пле­те­ные «авось­ки». На кон­сер­вы воль­но раз­ме­щал­ся пал­тус холод­но­го копчения.

Как-то раз отец вер­нул­ся из рей­са утром, мама была на рабо­те, а я учи­лась во вто­рую сме­ну и сиде­ла дома, тре­па­лась по теле­фо­ну и рас­прям­ля­ла чел­ку на разо­гре­том сто­ло­вом ноже. Порт­фе­ля не было. Папа груст­но сидел на кухне, читал, курил и ел борщ, обиль­но посы­пая его «аэро­фло­тов­ской» солью-пер­цем из фоль­го­вых паке­ти­ков. Раз­дал­ся зво­нок в дверь. Я дис­ци­пли­ни­ро­ван­но открыла.

На поро­ге сто­ял стран­ной наруж­но­сти моло­дой чело­век, при­чуд­ли­во изри­со­ван­ный тату­и­ров­ка­ми и укра­шен­ный сереб­ря­ны­ми цепя­ми в самых неожи­дан­ных местах. Для кон­ца вось­ми­де­ся­тых это было сме­ло и вполне нова­тор­ски. В одной руке он дер­жал боль­шой чер­ный порт­фель, а в дру­гой – суч­ко­ва­тую мас­сив­ную пал­ку, даже в чем-то малень­кую корягу.

- Слышь, Сере­га, — ска­зал он вышед­ше­му навстре­чу отцу, — опять ты свой багаж оста­вил… У нас все-таки ресто­ран, не каме­ра хра­не­ния! Все, хорош, тре­тий раз не пове­зу… Тяже­лый, как не знаю даже что. Гири, что ли, там перевозишь?

Он про­из­вел бы мень­шее впе­чат­ле­ние, ударь хоро­шень­ко папу труд­но­объ­яс­ни­мой коря­гой по голо­ве. Папа смуг­ло покрас­нел, поту­шил спеш­но сига­ре­ту, шевель­нул уса­ми и потя­нул­ся скрыть порт­фель. Но для это­го порт­фель был слиш­ком боль­шой и слиш­ком чер­ный. Я с любо­пыт­ством рас­смат­ри­ва­ла синие тату­и­ров­ки на обна­жен­ных до лок­тя руках гостя. Левое запястье обви­ва­ли две коб­ры, спле­та­ясь тела­ми и мешая друг дру­гу капю­шо­на­ми. На пра­вом был начер­тан какой-то длин­ный стих. До сих пор жалею, что не смог­ла его прочитать.

Моло­дой чело­век поста­вил боль­шой чер­ный порт­фель на пол, в нем что-то тон­ко и стек­лян­но звяк­ну­ло, слег­ка бульк­ну­ло и затихло.

- Ага, я так и думал! – обра­до­вал­ся тату­и­ро­ван­ный и пома­хал в воз­ду­хе коря­гой, — у нас в баре пива взял! Буты­лок десять, не меньше!

- Дюжи­ну, — ари­сто­кра­ти­че­ски ска­зал мрач­ный папа и с удо­воль­стви­ем выпро­во­дил товарища.

- Пал­ка-то тебе зачем, — спро­сил напоследок.

- Зой­ке пода­рю, на день рож­де­ния, — охот­но отве­тил моло­дой чело­век, — дере­во жела­ния сде­лаю, и пода­рю. Лаком покрою, и денег на вет­ки раз­ве­шу. Игру­шеч­ных. Здо­ро­во я при­ду­мал, Серег, а?

- Пре­вос­ход­но, — выра­зи­тель­но про­из­нес папа и закрыл дверь. Наки­нул цепочку.

- Маме толь­ко не гово­ри, — попро­сил меня, — про ресто­ран. И про бар тоже. А то рас­стро­ит­ся еще. Зачем ее рас­стра­и­вать, я вот думаю. Сто­ит ли?

- Она же все рав­но пиво уви­дит, — недаль­но­вид­но воз­ра­зи­ла я, сред­няя школьница.

В годы тоталь­но­го дефи­ци­та появ­ле­ние дома пива в бутыл­ках было собы­ти­ем ред­ким, тре­бу­ю­щим науч­но­го обоснования.

- Не уви­дит, — с готов­но­стью пообе­щал папа.

Обе­ща­ние сдержал.

Глав­ной, осно­во­по­ла­га­ю­щей чер­той папи­но­го харак­те­ра была потреб­ность избрать себе гене­раль­ную идею и замо­ро­чить­ся на ней. Эту пре­крас­ную осо­бен­ность от него уна­сле­до­ва­ли его дети – напри­мер, я, и напри­мер, мой сын. Мы очень, очень увле­чен­ные люди, все­го лишь толь­ко раз в три­ста более, чем это поло­же­но соци­у­мом. Папа, ска­жем, на одно вре­мя стал заяд­лым гриб­ни­ком. При каж­дой воз­мож­но­сти он брал маму, два ножа и кор­зин­ки, и мчал в какие-то дали за мас­ля­та­ми. Мас­ля­та на кухне не пере­во­ди­лись, и даже в суро­вую зим­нюю годи­ну отку­да-то бра­лись, с пас­то­раль­но налип­ши­ми листья­ми и про­чи­ми атри­бу­та­ми леса. Семья ела мас­ля­та круг­лый год, дари­ла мари­но­ван­ные в баноч­ках род­ствен­ни­кам и широ­ко­му кру­гу друзей.

Потом папе надо­е­ло быть гриб­ни­ком, и он стал вла­дель­цем коп­тиль­ни. Коп­тиль­ня пред­став­ля­ла собой два полых цилин­дра раз­но­го диа­мет­ра, мень­ший вкла­ды­вал­ся в боль­ший, а у обще­го под­но­жия раз­жи­гал­ся огонь и кла­лись вся­кие виш­не­вые неболь­шие дро­ва. Или яблоч­ные. Или какие-то еще, ведь это было папи­но увле­че­ние, а не моё. Папа коп­тил что попа­ло и всё на све­те: сало, рыбу, кури­цу, варе­ную кол­ба­су, ово­щи-фрук­ты, чуть не хлеб, чуть не сыр. Какие-то про­дук­ты отправ­ля­лись в коп­тиль­ню про­сто так, какие-то тре­бо­ва­лось пред­ва­ри­тель­но зама­ри­но­вать, а уж потом. Папа мани­а­каль­но соби­рал рецеп­ты мари­на­дов и бла­го­род­ную щепу, что­бы сего­дня тлел мож­же­вель­ник, а зав­тра что-нибудь еще кру­че. Мама смот­ре­ла на про­ис­хо­дя­щее снис­хо­ди­тель­но, раз­ве что силь­но воз­ра­жа­ла про­тив коп­че­ния кури­цы – счи­та­ла, что домо­чад­цы коп­че­ную кури­цу съе­дят про­сто так, в виде пере­ку­са и балов­ства, не при­ни­мая за пол­но­цен­ный при­ем пищи. Папа коп­тил куриц тай­но, что было доволь­но слож­ным меро­при­я­ти­ем, учи­ты­вая раз­ме­ры коп­тиль­ни и сопут­ству­ю­щие про­цес­су запа­хи костра.

Когда в стране появи­лось раз­но­об­ра­зие чаёв, папа стал чае­ма­ном. Часа­ми он выби­рал под­хо­дя­щий настро­е­нию сорт, забот­ли­во нес в пра­виль­ном паке­ти­ке и паке­ти­ке свер­ху еще, для надеж­но­сти. Дома носил­ся с фар­фо­ро­вым чай­нич­ком, опо­лас­ки­вая его то и дело кру­тым кипят­ком, а потом накла­ды­вая чай­ных листьев по сле­ду­ю­ще­му пра­ви­лу: лож­ку на чаш­ку плюс лож­ку на чай­ник, добав­ляя неиз­мен­но саха­ру – для мяг­ко­сти. Накры­вал поло­са­тым чистей­шим кухон­ным поло­тен­цем. Будучи нетер­пе­ли­вой стар­ше­класс­ни­цей, я топ­та­лась рядом и тоск­ли­во буб­ни­ла: ну мож­но пить, ну когда мож­но пить. Папа неиз­мен­но отве­чал: тссс. По его мне­нию, покой зава­ри­ва­ю­ще­го­ся чая не долж­ны нару­шать несанк­ци­о­ни­ро­ван­ные зву­ки. Сей­час я, взрос­лая жен­щи­на, зава­ри­вая чай в фар­фо­ро­вом чай­нич­ке, непре­мен­но опо­лас­ки­ваю его кипят­ком, накры­ваю тря­пи­цей, а потом гово­рю себе: тссс.

Папа умер 21 год назад и не читал ни одно­го мое­го тек­ста. Ско­рее все­го, над этим он бы как-нибудь осо­бен­но неудач­но пошу­тил, но был бы ужас­но дово­лен и даже горд.