Моя большая любовь

Моя любовь была такая боль­шая, такая боль­шая, и все уве­ли­чи­ва­лась, все уве­ли­чи­ва­лась. Буд­то ярко-крас­ный воз­душ­ный шар наду­ва­ли, пока он не сде­лал­ся сна­ча­ла свет­ло-крас­ным, потом блед­но-розо­вым, а потом и вовсе поте­рял цвет.
И его уже не было вид­но, как и моей боль­шой люб­ви. Видеть нель­зя, а чув­ство­вать — сколь­ко угод­но. Про­тя­нешь руку впе­ред, наткнешь­ся на про­зрач­ный бок, сядешь на стул, нащу­па­ешь босой ногой. Вдох­нешь воз­дух, она лип­нет к щеке, про­ве­дешь рукой по коже, отстра­нишь, выдох­нешь, ощу­тишь за спиной.

Про­сы­па­ешь­ся утром, рес­ни­цы шур­шат рези­но­во по стен­кам, с кро­ва­ти не встать, толь­ко изо­гнув­шись с тру­дом, про­би­ра­ясь в ван­ную, рав­но­душ­но пони­ма­ешь, что точ­но такое же чуди­ще рас­тет внут­ри, неж­но поблес­ки­ва­ет сре­ди лило­вых кишок.
Окна и две­ри выбу­ха­ют гры­жа­ми, даже замоч­ные сква­жи­ны запол­не­ны, даже через щели в полу к сосе­дям. Откры­ва­ешь рот, паль­ца­ми втис­ки­ва­ешь ее обрат­но, посто­ян­но кон­тро­ли­ру­ешь уши, нос, все эти физио­ло­ги­че­ские отвер­стия! И вот уже она внут­ри и она сна­ру­жи ведут пере­го­во­ры, в стрем­ле­нии слить­ся и поглотить.

При­ня­ла меры без­опас­но­сти, сидя в углу, при­тя­ну­ла коле­ни к гру­ди и голо­ву спря­та­ла. Нащу­па­ла воору­жен­ной рукой чуть скри­пя­щую обо­лоч­ку, про­ткну­ла иглой. Успе­ла рукой при­крыть голо­ву поверх вто­рой руки. Свер­ху грох­ну­ло. В живо­те чавк­ну­ло. Через мину­ту выплю­ну­ла мно­го розо­вой слю­ны, она изобиль­но пузы­ри­лась и пах­ла клуб­нич­ной жвачкой.

Теперь уди­ви­тель­но, как немно­го ярко-крас­ных клоч­ков нахо­жу в доме, куда поде­ва­лись пло­ща­ди? Нахо­жу, под­но­шу к губам, рас­пла­сты­ваю по лицу и дую, дую. Полу­ча­ет­ся малень­кий акку­рат­ный шарик, любо-доро­го, его закру­тить, обер­нуть вокруг мно­го раз. Вот он, мой малень­кий. Прав­да, хорошенький?

Моя неболь­шая любовь

Моя любовь была неболь­шая, веси­ла немно­го, име­ла при­ят­ную округ­лую фор­му, запах сухо­го чая и ее лег­ко было носить с собой каж­дый день. Брать в раз­ные места, куда бы ни пошла: хочешь — в при­сут­ствен­ные, хочешь — про­из­воль­но. Села утром на диван-кро­вать, потя­ну­лась, доста­ла из-за подуш­ки, понес­ла умы­вать под стру­ей про­точ­ной воды. Сва­ри­ла кофе, доба­ви­ла саха­ру — любовь, она любит с сахаром.

Вышла на ули­цу, «ино­мар­ки целу­ют­ся», скольз­ко ‑пря­мо как в песне; неболь­шая любовь кар­ма­на не тянет, есть не про­сит, раз­вле­ка­ет в транс­порт­ных проб­ках и очень теп­лая , мож­но погреть руки.

Так и носишь с собой ее весь белый день, весь чер­ный вечер, всю ночь ука­чи­ва­ешь, что­бы усну­ла нако­нец. Пото­му что это невоз­мож­но, ну про­сто не воз­мож­но же: и гово­рит она и гово­рит. И вол­ну­ет­ся, и кипя­тит­ся, и повто­ря­ет, повто­ря­ет одно и то же. Стран­но. Поче­му-то совер­шен­но не разо­брать, что.

При­хо­дит­ся пере­спра­ши­вать, уточ­нять, и вот уже всту­па­ешь в насто­я­щий диа­лог. Неболь­шая любовь — пре­вос­ход­ный собе­сед­ник, так хоро­шо слу­ша­ет, так искренне бла­го­да­рит. «За что, — сме­ешь­ся ты, — за что?» Укло­ня­ет­ся от отве­та и про­сит при­от­крыть окно. Жад­но вды­ха­ет холод­ный воз­дух, утром она не поме­стит­ся в кар­ман и поедет в сумке.

«Мне кажет­ся или ты под­рос­ла?» — спро­си­ла я. Горя­чо заве­ри­ла, что мне кажет­ся. Попро­си­ла рас­ска­зать что-нибудь, что­бы не ску­чать в доро­ге. С каж­дым сло­вом сум­ка дави­ла на пле­чо все сильней.

Моя малень­кая любовь

Моя любовь была такой малень­кой, что ино­гда ее не было совсем. Тогда я оста­нав­ли­ва­лась на углу, поку­па­ла хот-дог с ган­но­вер­ской сосис­кой, май­о­не­зом и гор­чи­цей, пина­ла нос­ком сапо­га кусок льда и слу­ша­ла в науш­ни­ках: «Я знаю, что вена моя — эро­ген­ная зона!..»

Но ино­гда моя малень­кая любовь как-то груп­пи­ро­ва­лась, откры­ва­ла свой мини­а­тюр­ный рот и впи­ва­лась ост­ры­ми зуба­ми мне в кожу где-нибудь на запястье. Она обыч­но пол­за­ла по паль­цам, дре­ма­ла за неболь­шим кам­нем в брил­ли­ан­то­вом коль­це или за более круп­ной жем­чу­жи­ной. Сда­лись ей эти коль­ца, на самом деле. И ног­ти. Основ­ная беда была с ног­тя­ми, она их грыз­ла нещад­но. Не помо­га­ло ниче­го. Ни клас­си­че­ский хинин, ни про­грес­сив­ный лак с соот­вет­ству­ю­щим эффек­том. Неве­ро­ят­ной мощ­но­сти отвле­ка­ю­щий фак­тор — эти неопрят­ные ног­ти с зазуб­ри­на­ми. Толь­ко отло­жишь мани­кюр­ную пил­ку, толь­ко вздох­нешь облег­чен­но, а твой ука­за­тель­ный палец опять выгля­дит убо­же­ством, пря­чешь его в парал­лель­ной ладо­ни и спра­ши­ва­ешь вслух: ну и како­го черта?

Тако­го чер­та, отве­ча­ет него­дяй­ка, вот тако­го чер­та, а ты сама-то как дума­ла? Что обой­дешь­ся без повре­жде­ний? Ска­жи спа­си­бо, что я пока вгры­за­юсь не так глу­бо­ко, как мог­ла бы.

И я немед­лен­но замол­ка­ла, от сты­да при­ку­сы­вая язык и часть щеки изнут­ри — без повре­жде­ний никак, это прав­да. И гово­ри­ла: «Спа­си­бо…»

И осто­рож­но вклю­ча­ла музы­ку в науш­ни­ках, Billy’s Band или что-то такое, но быст­ро выклю­ча­ла. Эта малень­кая любовь, она такая цере­мон­ная. Нель­зя остав­лять без вни­ма­ния, оби­дит­ся смер­тель­но. Рас­те­ние, кото­рое поливают.

Иллю­стра­тор Benjamin Lacombe