Родами

Две самые страш­ные исто­рии про роже­ниц и роды я наблю­да­ла пред­ска­зу­е­мо в родиль­ном доме, они абсо­лют­но сов­па­ли со вре­ме­нем, иде­аль­но нало­жи­лись, для чего-то это было нуж­но, навер­ное, что­бы ужас одной мини­ми­зи­ро­вал ужас вто­рой. В общем, мой доро­гой сын часа четы­ре как появил­ся на свет, я сиде­ла на кро­ва­ти и ела, упле­та­ла за обе щеки – и теф­те­ли, и кури­цу, и вет­чи­ну, и какой-то еще пирог, запи­вая всё это дело чаем со сгу­щен­кой, бла­го­сло­вен­ным для свя­той лак­та­ции. Всё было не про­сто хоро­шо, а хоро­шо тем един­ствен­ным обра­зом, какой может быть достиг­нут после выпол­не­ния глав­ных дел в жиз­ни. Еще я чита­ла люби­мую кни­гу, и было теп­ло от ради­а­то­ров, и уже под окна­ми попры­га­ла стар­шая доч­ка, такая при­коль­ная в фио­ле­то­вом фин­ском ком­би­не­зоне со све­то­от­ра­жа­ю­щи­ми полосками.

На кро­ва­ти напро­тив спа­ла недав­няя сосед­ка по родо­во­му залу, на её тум­боч­ке цве­ли три хри­зан­те­мы, пуши­стые, как болон­ки; в осталь­ном пала­та пусто­ва­ла, пока малень­кая худая сани­тар­ка не при­ска­ка­ла и не нача­ла сви­ре­по кидать белье на ближ­нюю к умы­валь­ни­ку при­зе­ми­стую кой­ку. На про­сты­нях пере­пле­та­лись вен­зе­ли «мин­здрав». Рыжая кле­ен­ка лома­лась на сгибах.

«И чего ее здесь дер­жать, — отры­ви­сто выкри­ки­ва­ла сани­тар­ка, — задол­ба­ли вооб­ще. И сюда успей, и туда! И за жрат­вой! И лад­но бы по делу. А эту-то! Нафиг домой, и пусть там, как хочет, корова».

Вооб­ще она гово­ри­ла не «нафиг».

Сани­тар­ка покри­ча­ла и вышла, а кри­во и косо засте­лен­ную кой­ку вско­ре заня­ла пол­ная, очень пол­ная жен­щи­на в казен­ной рас­па­шон­ке с печа­тя­ми и вафель­ном хала­те, кото­рый не засте­ги­вал­ся на её боль­шой поло­гой гру­ди. Она заго­во­ри­ла сра­зу, буд­то бы её вклю­чи­ли, как радио или лампочку.

«Ниче­го не поня­ла, — ска­за­ла жен­щи­на, увя­зы­вая на макуш­ке узел из сла­бых волос, кра­шен­ных в жел­тый, — чего мне ска­за­ли. Ска­за­ли, что глаз нету у мла­ден­чи­ка. Как это – глаз нету? Не быва­ет так, чтоб глаз нету, вот у меня есть, и у тебя есть, это я пере­пу­та­ла чего-то, мне ж нар­коз дава­ли, чтоб зашить».

И вот это всё она сна­ча­ла повто­ря­ла по кру­гу, посте­пен­но уве­ли­чи­вая дозы инфор­ма­ции, так что через при­мер­но минут сорок я зна­ла, что жен­щи­ну зовут – Люся, что рабо­та­ет она про­дав­цом на рын­ке, ово­щи-фрук­ты, что име­ет доволь­но взрос­лую дочь два­дца­ти с чем-то лет, а мужа не име­ла нико­гда, и отку­да взял­ся мла­ден­чик, тол­ком ска­зать не может; вполне веро­ят­но, — заду­ма­лась и затих­ла на мину­ту Люся, — что это Гари­ка сын, а поче­му нет.

Гарик – Люсин хозя­ин в плане ово­щей-фрук­тов; такой жучи­ла, — ска­за­ла Люся с вос­хи­ще­ни­ем и рас­сме­я­лась, — я вооб­ще даже хочу, что­бы это его сынок ока­зал­ся, что­бы в отца пошел, что­бы по голо­вам ходил, что­бы рвал рука­ми и зубами.

Люся вспо­ми­на­ла, что узна­ла о новей­шей бере­мен­но­сти слу­чай­но, уж было реши­ла, что кли­макс, а потом как-то закру­ти­лась, пото­му что осень, самая тор­гов­ля, пять дней в неде­лю она сто­я­ла на обыч­ном сво­ём месте, а шестой и седь­мой – на город­ской ярмар­ке, бакла­жа­ны, бол­гар­ский перец, кар­то­фель и поми­до­ры. Тык­вы еще, зелень на вес, и самой нуж­но закрут­ки сде­лать на зиму. А потом пузо на нос полез­ло. Полез­ло и заше­ве­ли­ло руч­ка­ми, нож­ка­ми. Кто бы мог поду­мать, в общем. Люся даже и на учет не успе­ла встать, в эти ваши кон­суль­та­ции, сра­зу в род­дом пошла. Какое сча­стье, какое сча­стье, гово­ри­ла Люся и сме­я­лась, она уже и не вери­ла в новых мла­ден­цев семьи, а тут такое сча­стье, когда твой живот пре­вра­ща­ет­ся в космос.

А Гарик что. Гарик – ничего.

Гарик, — гово­ри­ла Люся, — он моло­дец, конеч­но. Быва­ло, маши­на подъ­едет, а груз­чи­ков нету, и жадть никто не соби­ра­ет­ся, вот и тас­кай­ся с эти­ми ящи­ка­ми, как послед­няя про­сти­тут­ка. А вооб­ще он денег не жалел, нор­маль­но все полу­ча­ли. Я вон дочь даже в Сочи отпра­ви­ла, с подру­гой, а то она с мало­лет­ства моря не видала.

Люся рит­мич­но взма­хи­ва­ла рукой, изоб­ра­жая, навер­ное, плеск волн.

Прав­да, — гово­ри­ла Люся, — вер­ну­лась из Сочей изби­тая. Поссо­ри­лась там с кава­ле­ром, а он возь­ми ей да ракет­кой для настоль­но­го тен­ни­са и рас­крои лицо, сучо­нок краснодарский.

Нос ей про­фес­сор Князь­кин вправ­лял, — гово­ри­ла Люся с подъ­емом, гор­дая выгод­ным меди­цин­ским зна­ком­ством, в этот момент она согла­си­лась съесть мое­го пиро­га. Слад­кий какой-то был пирог, не пом­ню. С забла­го­вре­мен­но при­го­тов­лен­ной начин­кой из яблок, что ли.

Какой пирог, какой пирог, — радо­ва­лась Люся, устра­и­ва­ясь поудоб­нее на дох­лой кро­ва­ти, — у меня теперь тоже каж­дую суб­бо­ту будут пиро­ги, а еще такие малень­кие рас­сте­гай­чи­ки с руб­ле­ным ливе­ром и острой подливой!

Тут-то, под под­ли­ву, и зашли два вра­ча, муж­чи­на и жен­щи­на, муж­чи­на рас­ка­чи­вал в руках смеш­ную труб­ку в духе док­то­ра айбо­ли­та, а жен­щи­на ниче­го не рас­ка­чи­ва­ла, а пря­ми­ком шаг­ну­ла к Люсе и ска­за­ла, гля­дя ей поверх жел­той голо­вы: ано­фталь­мия — отсут­ствие глаз­ных яблок; в вашем слу­чае име­ет место ано­фталь­мия лож­ная, обу­слов­лен­ная оста­нов­кой раз­ви­тия гла­за на ста­дии глаз­но­го пузы­ря, и в глу­бине орби­ты мы обна­ру­жи­ли руди­мен­тар­ный глаз.

И, воз­мож­но, име­ет место порок серд­ца, но это ска­жут уже спе­ци­а­ли­сты в пер­вой дет­ской, — ска­зал мужчина-врач.

Чего, — спро­си­ла Люся. Пово­ра­чи­ва­ла голо­ву направо-налево.

Он сле­пой, — ска­за­ла женщина-врач.

Кто? – спро­си­ла Люся.

Сын твой, — пере­шел на ты мужчина.

В вашем слу­чае умест­ным было бы отка­зать­ся от ребен­ка, — ска­за­ла женщина-врач.

Отдай­те мне малы­ша, я его выхо­жу, — ска­за­ла Люся.

Муж­чи­на-врач кач­нул пле­чом. Ему, конеч­но, не было вот прям что­бы всё рав­но. Но гра­мот­ное узи дав­но бы насплет­ни­ча­ло о про­бле­ме. А тут никто не обра­щал­ся бук­валь­но в мед­учре­жде­ния, вплоть до рож­де­ния уро­да. Ну, блин, ну надо же быть хоть как-то взрос­лым чело­ве­ком, отве­чать за себя и сво­их детей. Муж­чи­на-врач дер­нул пле­чом силь­нее. Уродов.

Где мла­ден­чик, — ска­за­ла Люся.

Ну не здесь же, — жен­щи­на-врач уже шла к две­ри, — в пер­вой дет­ской, я же сказала.

Дай­те мне, я его выхо­жу, — ска­за­ла Люся еще раз.

К вам дочь при­е­ха­ла, — вспом­ни­ла жен­щи­на. Спу­сти­тесь, её впу­сти­ли, хоть уже не время.

Вра­чи вышли, Люся вста­ла, завер­ну­лась поверх хала­та еще в оде­я­ло, пошла вниз, вер­ну­лась быст­ро; она не пани­ко­ва­ла, спо­кой­но повто­ря­ла, я его выхо­жу, я его выхо­жу, мы с доч­кой спра­вим­ся, назо­ву по отцу, Гари­ком, Гари­ком, будет сильным.

Вооб­ще это было уже слиш­ком для одно­го дня, вклю­чая рож­де­ние соб­ствен­но­го ребен­ка, и я вышла на лест­ни­цу, где сто­я­ла, дер­жась за пери­ла, совсем моло­дая дев­чон­ка с раз­но­цвет­ны­ми длин­ны­ми воло­са­ми: прядь синяя, прядь зеле­ная, прядь розо­вая. Она сто­я­ла буд­то на стар­те, буд­то ожи­да­ла сиг­наль­но­го выстре­ла, и он раз­дал­ся, види­мо, когда откры­лась дверь орди­на­тор­ской и вышла всё та же жен­щи­на-врач с круж­кой в руках.

Это прав­да, спро­си­ла дев­чон­ка, что вы её отда­ли мое­му отцу?

Прав­да, Сте­па­но­ва, — ска­за­ла женщина-врач.

Он ска­зал, что похо­ро­ни­ли, — ска­за­ла девчонка.

Ну, ска­за­ла жен­щи­на-врач, зна­чит, похоронили.

А когда мне домой? – спро­си­ла девчонка.

Зав­тра, — ска­за­ла жен­щи­на-врач. На её круж­ке были нари­со­ва­ны коты. Насту­пив­ший год шёл под этим знаком.

Хоро­шо, — ска­за­ла дев­чон­ка, — на сле­ду­ю­щей неде­ле в кол­ледж вер­нусь. Все кани­ку­лы с этим про­пу­сти­ла. Наши езди­ли на тур­ба­зу, под Тольят­ти. Там любо­му руб­лю рады.

Разо­шлись по пала­там. Восем­на­дцать почти уже лет про­шло. Всё пом­ню, вклю­чая хри­зан­те­мы и котов.