Почему мы остаемся

Кон­текст­ная рекла­ма на Яндек­се вспы­хи­ва­ет сле­пя­ще, далее пере­ли­ва­ет­ся все­ми цве­та­ми раду­ги, в кон­це сеан­са под­ми­ги­ва­ет ярко-зеле­ным пря­мо­уголь­ни­ком, пред­ла­гая дру­же­люб­но: «Полу­чи свою ГРИН-КАРД сей­час!» В испу­ге я отво­ра­чи­ва­юсь. Я не хочу полу­чать свою ГРИН-КАРД сей­час, пожа­луй­ста, пожа­луй­ста, не надо.

Вот мой това­рищ по шко­ле, чер­но­во­ло­сый маль­чик Д., как-то раз полу­чил свою ГРИН-КАРД, теперь живет в Чика­го и обща­ет­ся со мной на извест­ном соци­аль­ном сай­те. Сооб­ща­ет милые подроб­но­сти сво­ей аме­ри­кан­ской жиз­ни: нянь­ка сына — мек­си­кан­ка, запи­сал­ся на спе­ци­аль­ные кур­сы по уни­что­же­нию рус­ско­го акцен­та, сына назвал Эд, и он, как поло­же­но, аме­ри­ка­нец. Я маль­чи­ка Д. воз­вы­шен­но назы­ваю «новый ков­бой», ему очень под­хо­дит. Наши диа­ло­ги одно­тип­ны и очень забав­ны, они выгля­дят при­мер­но так.

Новый ков­бой: Здо­ро­во, подруж­ка, ты в поряд­ке? Как погодка?

Я (при­вет­ли­во): Все хоро­шо, спа­си­бо. На ули­це сно­ва холод­но, но надеемся)))

Нор­маль­но так отве­чаю вро­де бы. А то вот моя при­я­тель­ни­ца недав­но спра­ши­ва­ет у сво­ей сосед­ки: как дела? А та ей отве­ча­ет обсто­я­тель­но: тахи­кар­дия девя­но­сто, арте­ри­аль­ное дав­ле­ние сто десять на шесть­де­сят, немно­го ломит в вис­ках, при­ня­ла поло­ви­ну таб­лет­ки пен­тал­ги­на. Так нет же, маль­чик Д. недо­во­лен. При­сы­ла­ет мне ряд глум­ли­вых рожиц и боль­ших паль­цев, опу­щен­ных вниз. Пишет.

Новый ков­бой (в гне­ве): Холод­но?! Холод­но?! Муа-ха-ха, холод­но! У нас уже дав­но цве­тут розы, маки и дру­гие рас­те­ния, а тюль­па­ны успе­ли даже завянуть!

Я (про­сто так): Отцве­ли уж дав­но хри­зан­те­мы в саду…

Новый ков­бой (рас­па­ля­ясь): Ты по делу отве­чай давай! Не увиливай!

Я (пыта­ясь осо­знать про­чи­тан­ное): Что ты име­ешь в виду? По како­му делу?

Новый ков­бой (ярост­но): Понят­но, по како­му! Сидишь у себя в «сов­ке», вот и тер­пишь моро­зы в мае! В нор­маль­ных стра­нах уже дав­но теп­ло! Вме­сто того что­бы сто­нать, под­ни­ма­лась бы да и еха­ла в нор­маль­ные стра­ны! Нет, в «сов­ке» все будут тупо мерз­нуть! Пото­му что люди такие! Мхом все зарос­ли и лишай­ни­ком! В «сов­ке» сво­ем сидю­чи! Ника­ких поли­ти­че­ских свобод!

Воз­мож­ны варианты:

Я (при­вет­ли­во): Изви­ни, убе­гаю, надо появить­ся на рабо­те, руко­во­ди­тель ждет.

Новый ков­бой (удо­вле­тво­рен­но): Конеч­но, убе­га­ешь, конеч­но, на рабо­те надо появить­ся, не уме­е­те себя ува­жать! В сво­бод­ных стра­нах уже дав­но нет таких про­блем, а в «сов­ке» быд­ло как сто­я­ло на коле­нях, так и стоит…

Ну вот так он пишет, обиль­но иллю­стри­руя текст непри­ят­ны­ми кар­тин­ка­ми и лиш­ни­ми зна­ка­ми пре­пи­на­ния, я силь­но рас­стра­и­ва­юсь и не отве­чаю ничего.

Хожу по квар­ти­ре, смот­рю в окно, вижу боль­шую реку и немно­го тот берег. Взвол­но­ван­но думаю, мож­но было бы ска­зать маль­чи­ку Д., ново­му ков­бою, что сло­во «совок» уже сто тысяч лет как не упо­треб­ля­ют. Ско­рее при­ня­то гово­рить «раш­ка». Тоже, конеч­но, не иде­ал. Но хотя бы пра­виль­но по сути.

И мы тут в сво­ей «раш­ке», может быть, и мерз­нем в мае, — мож­но было бы еще пафос­но ска­зать маль­чи­ку Д., ново­му ков­бою, — но зато не сбрыз­ну­ли в слож­ный момент, не пре­да­ли Роди­ны. И не полу­ча­ем денеж­ных ком­пен­са­ций от тех, кто когда-то сжег в печах мил­ли­о­ны евре­ев. И что обсуж­дать кли­ма­ти­че­ские усло­вия и коле­но­пре­кло­нен­ное быд­ло сво­е­го госу­дар­ства я соглас­на толь­ко с его гражданами.

Но отве­тить так маль­чи­ку Д., ново­му ков­бою, будет не совсем чест­но с моей сто­ро­ны. Пото­му что не то что­бы я скре­пя серд­це оста­ва­лась в Рос­сии, меч­тая на самом деле еже­днев­но опо­лас­ки­вать­ся в про­ли­ве Гуд­зон. Или моло­дым агро­но­мом выхо­дить на Ели­сей­ские поля. И вды­хать аро­мат сво­бо­ды. Навер­ное, если бы я дей­стви­тель­но хоте­ла чего-нибудь эта­ко­го, то разо­рва­ла бы свое деви­чье тело на флаг при­ни­ма­ю­щей сто­ро­ны и все-таки уеха­ла. Отыс­ка­ла бы вари­ан­ты и, потря­сая детьми, угро­жая мужьям, уже дав­но мыла души­стым шам­пу­нем какую-нибудь кри­вую гол­ланд­скую улоч­ку. Или гуля­ла бы по местам Довла­то­ва и Брод­ско­го в Нью-Йор­ке. Или пуга­ла бы фран­цуз­ских мула­тов милой рус­ской непосредственностью.

Чело­век, если очень хочет, то научит­ся чему угод­но: и наде­вать кеды с вечер­ним пла­тьем, и поку­пать в супер­мар­ке­те уже сва­рен­ную свек­лу, и думать на раз­ных ино­стран­ных язы­ках, и кипя­тить воду для чая в кастрюль­ке, пото­му как из элек­тро­на­гре­ва­тель­ных при­бо­ров в Аме­ри­ке есть толь­ко кофеварки.

Но чело­ве­ку так не нра­вит­ся — при­е­хать куда-то и быть всем чужим. ALIEN, такие зна­ме­ни­тые духи от куль­то­во­го моде­лье­ра TIERRI MUGLER. Чело­век хочет быть сво­им, бро­дить бес­цель­но по ста­рой гор­ба­той ули­це, вдруг встре­тить зна­ко­мую сума­сшед­шую девоч­ку, подруж­ку по дет­ско­му саду, и хохо­тать с ней, вспо­ми­ная фан­та­зии сто­лет­ней дав­но­сти на тему бра­ка вос­пи­та­тель­ни­цы Гали­ны Ива­нов­ны и хро­мо­го двор­ни­ка Михаила.

Чело­век хочет уви­деть в мае сирень, кото­рая непре­мен­но зацве­тет, нику­да не денет­ся, такую уже про­стень­кую, выцвет­шую сирень, блед­но-блед­но-фио­ле­то­вую, и нюхать ее со счаст­ли­вым и пере­вер­ну­тым лицом, пото­му что так чело­век делал и два­дцать лет назад, да и трид­цать тоже. При­чем и куст тот самый. Выли­нял изряд­но. Ну и хорошо.

Чело­век хочет гово­рить сво­е­му сыну, напри­мер: вот я учил­ся в этой шко­ле, эх, и ненор­маль­ный же дирек­тор у нас был! Один раз учу­дил такое, такое!.. А вот в этом скве­ре я с нянь­кой гулял. А вот здесь мы первую квар­ти­ру сни­ма­ли. Ужа­са­ю­щая была «хру­щов­ка», насмерть уби­тая, такая холод­ная, что спать при­хо­ди­лось в верх­ней одеж­де и еще шапке.

Чело­век хочет уви­деть рас­чер­чен­ные на асфаль­те «клас­сы» и бод­ро попры­гать на одной ноге, дви­гая нос­ком плос­кий каме­шек, биту. Побед­но рас­сме­ять­ся. Даже, может быть, издать сви­ре­пый клич. Двойной.

А потом взять и улечь­ся, допу­стим, на газон. Смот­реть в небо. Даже если оно низ­кое и серое, с газо­на совер­шен­но точ­но пока­жет­ся высо­ким, а это хоро­шо и почти как у кня­зя Андрея в Аустерлице.

Про­сто чело­век не родил­ся англий­ским маль­чи­ком с сереб­ря­ной лож­кой во рту или аме­ри­кан­ской девоч­кой с бре­ке­та­ми, и не видит ника­кой воз­мож­но­сти вол­шеб­но пре­вра­тить­ся в них. Даже по мано­ве­нию бла­го­де­тель­ной ГРИН-КАРД или чего-то еще тако­го. Чело­век не клик­нет на под­ми­ги­ва­ю­щий ярко-зеле­ный пря­мо­уголь­ник, пото­му что жур­нал – «Ого­нек», поэт – Пуш­кин, а стра­на – Рос­сия. Шесть паде­жей, пять паль­цев, четы­ре фазы пол­ной луны, три цве­та све­то­фо­ра, два вре­ме­ни года, одна жизнь.

Автор это­го тек­ста – самар­ская писа­тель­ни­ца Ната­лья Апре­ле­ва, кото­рая 28 мая 2010 в 18.00 в мага­зине «Чако­на» (ТЦ «Фре­гат», Мос­ков­ское шос­се, 15) пре­зен­ту­ет свой вто­рой роман «У каж­до­го в шкафу».