Зима в квартирах. Глава 27

Тина

Бан­ки­ра зовут – Отто, стран­ное имя, с рож­де­ния меня пре­сле­ду­ют стран­ные име­на; баб­ка назва­ла доче­рей Ван­дой и Пале­сти­ной, не насы­тив­шись этим, баб­ка назва­ла Пале­сти­ной еще и внуч­ку. Когда мне испол­ни­лось десять, при­зна­лась, что хоте­ла запи­сать имя двой­ным – Ван­да-Пале­сти­на, не поз­во­ли­ли в отде­ла ЗАГС, силь­но горе­ва­ла, я уже тогда вздох­ну­ла облег­чен­но. Если учесть, что и отче­ство сво­им доче­рям она нафан­та­зи­ро­ва­ла, не будучи зна­ко­мой с муж­чи­на­ми име­ни Доми­слав, то есть о чем серьез­но поду­мать. Вот толь­ко мне никак не уда­ет­ся сде­лать этого.

С дру­гой сто­ро­ны, назо­ви меня баб­ка – Ван­дой, все мог­ло сло­жить­ся гораз­до хуже, взять хотя бы исклю­чи­тель­но обсто­я­тель­ства смер­ти. Мать моя, ни разу не встре­чен­ная Пале­сти­на, быст­ро и необре­ме­ни­тель­но для окру­жа­ю­щих истек­ла кро­вью на родиль­ном сто­ле, а тет­ка моя, пре­про­тив­ная Ван­да, уми­ра­ла года три, с киш­кой, выве­ден­ной через брюш­ную стен­ку. Коло­сто­ма, ска­зал бы Ф. Не буду пока о нем.

Отто ока­зал­ся фана­тич­ным поклон­ни­ком сине­го цве­та, инте­рес­но, что это может ска­зать о его лич­но­сти и душев­ном здо­ро­вье, у Отто все, что может быть синим, синее.

Одеж­да, вклю­чая ниж­нее белье, сте­ны каби­не­та, авто­мо­биль, шту­ка­тур­ка на фаса­де дома, наполь­ная плит­ка крыль­ца, искус­ствен­ный камень при­хо­жей, кера­мо­гра­нит кух­ни, ита­льян­ская моза­и­ка бас­сей­на – тут раз­до­лье, все оттен­ки лазу­ри и кобальта.

Отто совер­ша­ет заплы­вы два­жды в день, он смот­рит на меня, дер­жит в руках синюю кофей­ную чаш­ку и повто­ря­ет: «Два­жды в день, не менее шести­де­ся­ти минут в сово­куп­но­сти», на его сред­нем паль­це – мас­сив­ный пер­стень с сап­фи­ром. Отто ста­вит кофей­ную чаш­ку на тем­но-голу­бую сто­леш­ни­цу, вста­ет, ото­дви­га­ет табу­рет и берет мои воло­сы в свою руку.

«Пожа­луй­ста, идем», — пред­ла­га­ет Отто. Про­сты­ни цве­та мор­ской вол­ны, на полу рядом с кро­ва­тью сто­ит бутыл­ка мине­раль­ной воды и бутыл­ка конья­ка. Отто выпи­ва­ет перед сном два­дцать грам­мов конья­ка, это ему реко­мен­до­вал врач, какой-то зна­ме­ни­тей­ший док­тор, у него наблю­да­ют­ся «Все! Все!», гово­рит Отто.

Вряд ли это «все» мож­но вос­при­ни­мать бук­валь­но. «О да», ска­зал бы осо­бен­ный для меня муж­чи­на, не буду пока о нем.

Отто прак­ти­ку­ет секс в клас­си­че­ской «мис­си­о­нер­ской» пози­ции, пред­ва­ри­тель­но я долж­на лечь и раз­дви­нуть ноги как мож­но шире, а он смот­рит со сто­ро­ны. Ино­гда отда­ет коман­ды: «поте­ре­би сос­ки» или «тро­гай кли­тор», добав­ляя неиз­мен­ное «пожа­луй­ста», ино­гда про­тя­ги­ва­ет мне фал­ло­и­ми­та­тор чер­но­го цве­та (сине­го не нашлось). «Пожа­луй­ста».

Ино­гда доста­ет шта­тив и доро­гую фото­ап­па­ра­ту­ру, выстав­ля­ет свет, спе­ци­аль­ные лам­пы, отра­жа­тель-зонт. Под­хо­дит и сво­и­ми рука­ми укла­ды­ва­ет меня в нуж­ные поло­же­ния. Как он исполь­зу­ет фото­гра­фии, я не знаю. Воз­мож­но, раз­ме­ща­ет во все­мир­ной пау­тине internet.

Отто зани­ма­ет три с поло­ви­ной эта­жа боль­шо­го дома, окна выхо­дят в сад, за садом уха­жи­ва­ет садов­ник-таджик. Жена садов­ни­ка уби­ра­ет боль­шой дом, сест­ра садов­ни­ка тоже уби­ра­ет боль­шой дом, а пле­мян­ник садов­ни­ка гото­вит еду, и вовсе не обя­за­тель­но из риса и бара­ни­ны. Отто ред­ко ужи­на­ет дома, на зав­трак он выпи­ва­ет ста­кан горя­чей воды с лимо­ном, опять же по реко­мен­да­ции зна­ме­ни­тей­ше­го док­то­ра; выпи­ва­ет, зна­чит, ста­кан воды, лимон обя­за­тель­но тон­ко­ко­рый; потом пла­ва­ет в синем бас­сейне, вооб­ра­жая себя чем­пи­о­ном мира по пла­ва­нию или бое­вым дельфином.

У меня был любов­ник, спец­на­зо­вец, бое­вой пло­вец. В Аме­ри­ке бы его назы­ва­ли мор­ским пехо­тин­цем, но в рос­сий­ской армии тако­го под­раз­де­ле­ния нет. Каж­дый бое­вой пло­вец тре­ни­ру­ет­ся вме­сте с бое­вым дель­фи­ном, исполь­зу­ют­ся толь­ко жен­ские осо­би, это важ­но. Сам­цы хуже под­да­ют­ся дрес­си­ров­ке, они могут отвле­кать­ся при выпол­не­нии зада­ния на посто­рон­ние вещи, напри­мер, соб­ствен­ное дель­фи­нье либи­до; сам­ки же – нико­гда. В этом есть какой-то глу­бо­кий смысл, толь­ко не полу­ча­ет­ся его уловить.

Глу­бо­кий, как синее море, что пред­став­ля­ет себе Отто два­жды в день, не менее шести­де­ся­ти минут. Цвет моей машин­ки тоже назы­ва­ет­ся так, глу­бо­кое синее море, Отто очень одоб­рил этот цвет.

Мне отве­де­ны две ком­на­ты, это смеж­ные ком­на­ты, в пер­вой рас­по­ла­га­ет­ся кро­вать, во вто­рой – теле­ви­зор, и все мои потреб­но­сти долж­ны быть пол­но­стью удо­вле­тво­ре­ны; есть воз­мож­ность поль­зо­вать­ся бас­сей­ном. И сау­ной, Отто раз в три дня непре­мен­но посе­ща­ет сау­ну, тем­пе­ра­ту­ра воз­ду­ха сто пять градусов.

Пер­вые две неде­ли он назы­вал «каран­ти­ном», мобиль­ный теле­фон у меня был изъ­ят, за пре­де­лы чет­ко ого­во­рен­ных поме­ще­ний выхо­дить не раз­ре­ша­лось, даже на пер­вый этаж, даже на тре­тий, даже в несанк­ци­о­ни­ро­ван­ный сор­тир. «Такие пра­ви­ла», — улы­бал­ся Отто, ров­ные белые зубы, угол рта сле­ва чуть выше. «Надо ува­жать пра­ви­ла», — тогда он был очень неж­ным. Пода­рил мне шел­ко­вые пла­тья, семь штук. «Наде­вай новое каж­дый день». «Пожа­луй­ста».

Пла­тья не были сини­ми, видан­ное ли дело, зато – нату­раль­ный шелк, тыся­чи шел­ко­пря­дов друж­но спле­ли для меня дра­го­цен­ную сеть.

«Боже­ствен­но», — одоб­ря­ет Отто.

«Мое­му бра­ту понра­ви­лось бы, он покло­ня­ет­ся шелку».

«У Вас есть брат?» — «Конеч­но» — «Стар­ший, млад­ший?» — «Излиш­нее любо­пыт­ство» — «Про­сти­те».

Пау­за.

«Как Вас назы­ва­ют дру­зья, умень­ши­тель­но», — спра­ши­ваю я. Отве­та не полу­чаю, блям­ка­ет пере­го­вор­ное устрой­ство на калит­ке, таджич­ка-сест­ра спе­шит открыть, она как раз мыла тро­туар­ную плит­ку, плит­кой вымо­щен подъ­езд к гара­жу. Воз­вра­ща­ет­ся, несет на вытя­ну­тых руках четы­ре короб­ки из пено­пла­ста, заказ из япон­ско­го ресто­ра­на. Отто улы­ба­ет­ся мне свы­со­ка, так жите­лю стран тре­тье­го мира мог бы улыб­нуть­ся доб­ро­душ­но настро­ен­ный принц крови.

Он не ест рол­лов, он ожи­да­ет мяса, что жарит на решет­ке в саду таджик­ский пле­мян­ник садов­ни­ка. К мясу откро­ет бутыл­ку крас­но­го сухо­го вина, пред­по­чи­та­ет чилий­ские, демо­кра­тич­но. Нальет себе пол­бо­ка­ла и мне бокал. Я выпью в несколь­ко боль­ших глот­ков. Про­дол­жу мол­чать и смот­реть во фран­цуз­ское окно, стро­ить пла­ны. У меня будет минут два­дцать до момен­та, когда Отто вста­нет, возь­мет мои воло­сы в свою руку и пред­ло­жит: «Пожа­луй­ста, идем».

На каж­дом эта­же его дома дежу­рят охран­ни­ки, а на тре­тьем я не была до сих пор. Не думаю, что­бы Отто пря­тал там сума­сшед­шую жену, как мистер Роче­стер. Может быть, дает убе­жи­ще оли­гар­хам в бегах. Или выра­щи­ва­ет мари­ху­а­ну. Или полу­раз­ла­га­ет уран. Мало ли что.

«Был бы чело­век хоро­ший», — ска­зал бы Ф.

Пять дней назад, нет, шесть уже дней назад я жда­ла так­си на ули­це, рядом с синей калит­кой к сине­му дому Отто. Мне нуж­но было съез­дить на квар­ти­ру к тет­ке, пору­гать­ся с квар­ти­ран­та­ми, полу­чить аренд­ную пла­ту; так­си запаз­ды­ва­ло, а за руль я сесть не мог­ла – бокал крас­но­го вина, мои воло­сы в руке Отто, посто­ян­ный сценарий.

- Доб­ро­го дня, — оклик­ну­ли меня. Дет­ский голос. Ну что ж, я зна­ла, кого увижу.

«Невоз­мож­но решить про­бле­му, нахо­дясь на том же уровне созна­ния, на кото­ром ты ее созда­ла», — ска­зал бы Ф. 

Пожа­луй, теперь мож­но поду­мать и о нем.

Девоч­ка в милом паль­то, бар­хат­ном и тем­но-синем — отлож­ной ворот­ни­чок, кокет­ка отстро­че­на, шапоч­ка- капор, кожа­ные боти­ноч­ки, типаж Гер­ды. Вытя­ну­ла впе­ред руку. Не хоте­ла, но дотро­ну­лась мизин­цем до рука­ва. Мяг­кий каше­мир, чуть шеро­хо­ва­тый. Девоч­ка рас­сме­я­лась. Про­из­нес­ла несколь­ко фраз.

Утром сле­ду­ю­ще­го дня я и нача­ла стро­ить пла­ны. Меня это­му научил один мой быв­ший любов­ник, спе­ци­а­лист по ней­ро­линг­ви­сти­че­ско­му про­грам­ми­ро­ва­нию. Нуж­но чет­ко наме­тить цель. Спро­сить себя: а что я могу сде­лать для дости­же­ния сво­ей цели в дан­ный момент? Отве­тить на вопрос. Про­де­лать неза­мед­ли­тель­но. И так день за днем, шаг за шагом.

Ниче­го, что полу­ча­ет­ся мед­лен­но. У меня мно­го времени.

Соня

Алла Юрьев­на, моя доро­гая све­кровь, рас­ска­зы­ва­ла, какие мыс­ли пре­сле­до­ва­ли ее во вре­мя болез­ни и под­го­тов­ке к маст­эк­то­мии. Несмот­ря на сроч­ность, опе­ра­цию два­жды откла­ды­ва­ли по ряду при­чин, так шло вре­мя ожи­да­ния, очень мед­лен­но для Аллы Юрьев­ны. Она меч­та­ла заснуть, дол­го-дол­го спать, быть раз­бу­жен­ной уже после все­го – под­го­тов­ки к нар­ко­зу, въез­ду в опе­ра­ци­он­ную, све­та бес­те­не­вых ламп, клас­си­че­ской музы­ки, тра­ди­ци­он­но зву­ча­щей для хирургов.

«Пони­ма­ешь, Соня, — она вол­но­ва­лась, вспо­ми­ная, — я была гото­ва дей­ство­вать. Но не ждать. Ждать я гото­ва не была».

Я слу­ша­ла ее с уча­сти­ем, но и с непо­ни­ма­ни­ем тоже. Меж­ду дей­стви­ем и ожи­да­ни­ем я, без­услов­но, выби­раю — ожи­да­ние. Ска­жи я об этом све­кро­ви, полу­чи­лось бы неловко.

В дан­ный момент я ожи­даю гру­зо­вой авто­мо­биль. Ген­рих довел-таки до логи­че­ско­го завер­ше­ния идею пере­ез­да в новый, луч­ший офис, и сто­лы выстав­ле­ны на ули­цу, неле­пые и стран­но тро­га­тель­ные сре­ди асфальта.

Ген­рих выехал руко­во­дить раз­груз­кой по месту назна­че­ния, а я топ­чусь на месте, очень сим­во­лич­но. Снег, сохра­ню­щий­ся неиз­мен­ным почти до поло­ви­ны апре­ля, ста­ял; одно­вре­мен­но с листья­ми появи­лась серая пыль, покры­ва­ю­щая тро­туа­ры, дере­вья, тра­ву и мое лицо сей­час. При­ду­ма­ла себе, что делаю шаги к лету, про­гу­ли­ва­юсь нето­роп­ли­во вдоль крыль­ца, счи­таю про себя шаги, раз-два-три, левой. Пра­вой. Будет лето, я так хочу лето, наде­вать белый сара­фан и ходить в пять утра по пля­жу, взры­вая песок босы­ми нога­ми. Ино­гда, выхо­дя на такую про­гул­ку, мож­но встре­тить дрем­лю­ще­го бро­дя­гу, луч­ше его не будить, полу­чит­ся неловко.

Зво­нит теле­фон, это Ген­рих, недо­воль­ный. Уве­ря­ет, что я про­пу­сти­ла два его преды­ду­щих вызо­ва, полу­чи­лось нелов­ко. Ген­рих сви­ре­по спра­ши­ва­ет, дол­го ли ему еще ждать, и где дол­ба­ные маши­ны. Напо­ми­на­ет, что пока еще рабо­таю на него.

В этот момент маши­на и подъ­ез­жа­ет, хоро­ший вышел бы эпи­зод для ост­ро­сю­жет­но­го филь­ма, води­тель и два груз­чи­ка лихо выпры­ги­ва­ют из каби­ны. «Толь­ко мебель?», – уточ­ня­ют, при­ни­ма­ют­ся за рабо­ту, а я успо­ка­и­ваю Ген­ри­ха. «Так, ты там не осо­бен­но задер­жи­вай­ся, — все еще раз­дра­жен­но коман­ду­ет он, — пол­но дел в новом офи­се, я даже чаю не могу выпить».

«А вы-то с нами еде­те?» — это вто­рой груз­чик, на нем каму­фляж­ная фор­ма, сол­дат­ские ботин­ки, бан­да­на на голо­ве – тоже каму­фляж­ной расцветки.

«Я на автомобиле».

«Давай­те точ­ный адрес. Мы тут кучу вре­ме­ни про­во­зи­лись, при­дет­ся допла­тить три­ста руб­лей, или шестьсот».

«С вами по при­ез­де рас­счи­та­ют­ся, вы ведь еще все это выгру­зить должны».

Груз­чи­ки сме­ют­ся сво­им узким кру­гом. Вру­чаю им инструк­цию с нуж­ным адре­сом, схе­ма про­ез­да тоже вхо­дит. Конеч­ный пункт обо­зна­чен кре­стом. Пред­став­ляю, как в этой точ­ке сей­час бега­ет Ген­рих, пере­би­ра­ет малень­ки­ми нож­ка­ми, взма­хи­ва­ет малень­ки­ми руч­ка­ми. Пред­став­ляю его рас­ту­щее него­до­ва­ние. Гру­зо­вая маши­на стар­ту­ет. Пер­вый или вто­рой груз­чик машет мне из откры­то­го окна, кри­чит: «Осо­бая бла­го­дар­ность за план местности!».

Соня

Счи­таю про себя дни, вче­ра был соро­ко­вой со дня Кати­ной смер­ти, на пись­ме сло­во соро­ко­вой при­шлось бы выде­лить кур­си­вом, при раз­го­во­ре – под­черк­нуть инто­на­ци­ей, а про себя я пони­маю и так. Помин­ки устра­и­вал, разу­ме­ет­ся, Ген­рих, снял ресто­ран рус­ской кух­ни. Сорок дней. Сорок шагов – два­дцать туда, два­дцать обрат­но, туфли без каб­лу­ков удоб­ны, нико­гда не носи­ла таких, тебе пред­ло­жи­ли: попробуй.

Попро­буй носить туфли без каб­лу­ков, попро­буй спо­кой­но под­нять­ся по лест­ни­це, толь­ко что отмы­той от кро­ви тво­ей подру­ги, и даже не совсем тща­тель­но – тем­ные брыз­ги и поте­ки на стене, в углу. Кив­ни голо­вой веч­ной Надь­ке Кома­ро­вой, она кута­ет­ся в покры­ва­ло и спра­ши­ва­ет, заи­ка­ясь: что же это, полу­ча­ет­ся, мы без разъ­ез­да оста­лись? Что ж это полу­ча­ет­ся, люди доб­рые, а?

Отве­тить Надь­ке, быст­ро и корот­ко ска­зать: пока да, но рабо­ту про­дол­жим. Вер­нуть ей доку­мен­ты, они так и лежат в серой пап­ке с лого­ти­пом Ген­ри­хов­ской кон­то­ры. Спу­стить­ся вниз, столк­нуть­ся бук­валь­но лбом ко лбу с Еленой.

Попро­буй смот­реть на Еле­ну, попро­буй не задать вопро­са: «что с вами слу­чи­лось, вы так осу­ну­лись», это про­зву­ча­ло бы нелов­ко. Поста­рай­ся отве­тить на ее вопрос: «да, чудо­вищ­ное про­ис­ше­ствие, она ока­за­лась здесь совер­шен­но слу­чай­но», поста­рай­ся не добав­лять «по моей вине».

Отве­чай на новые вопро­сы, ока­зы­ва­ет­ся, Еле­ну инте­ре­су­ет мно­го вещей: «Не дума­ла, что мне ее будет так не хва­тать. Кому-то она мог­ла пока­зать­ся поверх­ност­ной, но была очень рани­мой, тон­ко все чувствовала…».

Ощу­ти паль­цы Еле­ны на сво­ем лице. Ско­ро они ста­нут мок­ры от слез, но пока нет. Пой­ми со сты­дом: несмот­ря на обсто­я­тель­ства и пол­ную недо­пу­сти­мость это­го твое воз­буж­де­ние нарас­та­ет, по мере дви­же­ния ладо­ни Еле­ны. Закрой гла­за, это помо­жет. Когда закро­ешь гла­за, не так стыд­но и мож­но ска­зать: «Не пообе­дать ли нам вместе?».

Попро­буй не радо­вать­ся, услы­шав: «Охот­но».

Дого­во­рись о встре­че. Спо­ткнись при выхо­де из подъ­ез­да, пой­май Еле­нин сме­шок: «Попро­буй­те купить туфли без каб­лу­ка». Повер­нись. Улыб­нись. Согла­сись с ней.

Попро­буй заснуть ночью, попро­буй не вста­вать два раза в пят­на­дцать минут, не пить воду, холод­ный чай, не грызть шоко­лад. Ты будешь так вол­но­вать­ся, что не при­ду­ма­ешь ниче­го умнее, как ими­ти­ро­вать боль в гор­ле и про­шеп­тать, что вот труд­но раз­го­ва­ри­вать, но сей­час прой­дет. Еле­на будет добра и пове­дет раз­го­вор сама. Она скажет:

«Спа­си­бо, я знаю, что выгля­жу ско­рее хоро­шо, но это гене­ти­ка, моя мама выгля­дит хоро­шо в свои шесть­де­сят, у нее почти нет мор­щин, моя бабуш­ка выгля­дит хоро­шо в восемь­де­сят пять, и у нее мор­щи­ны — толь­ко мими­че­ские, но с ними мож­но бороть­ся с помо­щью боток­са. Я делаю инъ­ек­ции боток­са, посмот­ри­те на мой лоб, не могу его намор­щить, прав­да, забавно?»

«Само собой, одной инъ­ек­ции хва­та­ет при­мер­но на пол­го­да, ино­гда чуть доль­ше, но это нор­маль­но — знать при­бли­зи­тель­ное вре­мя фина­ла. У бра­тьев Гримм в сбор­ни­ке для взрос­лых есть такая сказ­ка, назы­ва­ет­ся «Мок­рый саван», там мать опла­ки­ва­ет смерть ребен­ка, а он к ней при­шел во сне и гово­рит: «Мамоч­ка, у меня из-за тво­их слез посто­ян­но мок­рый саван, мне так неудоб­но, холод­но», и тогда она пере­ста­ла пла­кать, страш­ная сказ­ка, но спра­вед­ли­вая; мораль в том, что все име­ет завер­ше­ние, если гово­рить о живу­щих. Точ­нее, долж­но иметь».

«Вооб­ще на меня это непо­хо­же, я послед­нее вре­мя сама не своя, это со мно­гим свя­за­но… Иной раз я вооб­ще не могу сидеть на месте, нахо­дить­ся в физи­че­ском покое, без дви­же­ния, толь­ко опус­ка­юсь в крес­ло смот­реть теле­ви­зор, как сра­зу под­ни­ма­юсь и иду на кух­ню выпить воды; уса­жи­ва­юсь за рабо­ту и мгно­вен­но отбра­сы­ваю опти­че­скую мышь в сто­ро­ну, хожу по ком­на­те, по квар­ти­ре, по ули­це, вооб­ще не могу оста­но­вить­ся, боя­лась! Буд­то ста­ра­юсь сно­сить семь желез­ных баш­ма­ков, право».

«Надо отме­тить наше зна­ком­ство», — ска­жешь, нако­нец, ты и ущип­нешь себя в яро­сти за бед­ро, какая глу­пость, какая пош­лость, но Еле­на про­ща­ет, она изме­ни­лась, поху­дев, но ста­ла еще при­вле­ка­тель­ней. Попро­буй не гово­рить ей об этом. Попро­буй не отсле­жи­вать путь сига­ре­ты в ее руке. Попро­буй не касать­ся её, попро­буй не отме­чать, когда она каса­ет­ся тебя. Попро­буй не крас­неть, попро­буй не думать о том, что мож­но чуть при­под­нять­ся, подать тело впе­ред и при­сло­нить свои губы — к её.

Попро­буй остать­ся невоз­му­ти­мой, когда Еле­на ска­жет: «А ведь я могу чуть при­под­нять­ся, подать тело впе­ред и при­сло­нить свои губы к Вашим». Мимо как раз про­хо­дил офи­ци­ант, это же ресто­ран, вы зака­за­ли утку в кис­ло-слад­ком соусе, гре­че­ский салат и пан­на­ко­т­ту, офи­ци­ант выта­ра­щил гла­за, полу­чи­лось неловко.

При­знай­ся, что тебе это все рав­но. Домой вы отпра­ви­тесь на раз­ных так­си. Это был хоро­ший вечер, вы ска­же­те друг дру­гу одно­вре­мен­но, и рассмеетесь.

Ты еха­ла домой, про­дол­жая улы­бать­ся, была бла­го­дар­на Елене за то, что она заня­ла твои мыс­ли, почти все мыс­ли. Мимо­лет­но вспо­ми­на­ла сво­их муж­чин, сво­их любов­ни­ков, незна­чи­тель­ное коли­че­ство, ведь ты все­гда счи­та­ла, что секс без при­вя­зан­но­сти – это нелов­ко. При­вя­зан­но­стей у тебя не воз­ни­ка­ло, ты не поз­во­ля­ла им воз­ни­кать с тех пор, как тво­е­го маль­чи­ка зары­ли в зем­лю, а ты оста­лась дышать на поверх­но­сти. До Филип­по­ва было все­го двое, один – сокурс­ник в уни­вер­си­те­те, вто­рой – про­ку­рор цен­траль­но­го рай­о­на горо­да, где ты ста­жи­ро­ва­лась после пято­го кур­са и перед госу­дар­ствен­ны­ми экза­ме­на­ми. Этот про­ку­рор, он при­вно­сил хаос всю­ду, где толь­ко ни появ­лял­ся, одна­жды он разом раз­бил две твои чаш­ки, три твои тарел­ки – прак­ти­че­ски всю посу­ду. Пода­рил сер­виз, с пом­пез­ной позо­ло­той, совсем не в тво­ем вку­се, но отка­зать­ся было неловко.

Ты при­ез­жа­ешь домой и сра­зу же зво­нишь Елене, вы раз­го­ва­ри­ва­ет пол­то­ра часа, жела­е­те друг дру­гу спо­кой­ной ночи. И сле­ду­ю­щим вече­ром – тоже. А через неде­лю у Еле­ны слу­ча­ет­ся день рож­де­ния. Ока­зы­ва­ет­ся, это хоро­шо, когда о чело­ве­ке не зна­ешь почти ниче­го, кро­ме его име­ни и даты рож­де­ния, еще пом­нишь цвет глаз, волос, рос­кошь кожи, при­выч­ный милый жест – Еле­на в задум­чи­во­сти обри­со­вы­ва­ет мизин­цем кон­тур губ. Тако­му чело­ве­ку лег­ко сде­лать пода­рок, напри­мер — набор spa-про­це­дур в салоне кра­со­ты Сереб­ря­ный Век, рас­пла­тить­ся бан­ков­ской кар­той, ожи­дать чек, обме­ни­вать­ся репли­ка­ми о гря­зи на ули­цах с адми­ни­стра­то­ром-мулат­кой, встре­тить Гаянэ, масте­ра новых бро­вей. Уди­вить­ся в пер­вый момент ее бур­ным рыда­ни­ям у тебя на гру­ди, с ужа­сом понять, что вот уже семь дней почти не вспо­ми­на­ешь о Кате. Катя, Катя, как же так, напря­жен­но выстра­и­вать моно­лог в голо­ве, обли­чи­тель­ный. Катя, я вино­ва­та, Катя, сама не знаю, что имен­но про­изо­шло, но я схо­жу с ума. Катя, а ты зна­ла, что в люб­ви боль­ше все­го жела­ешь то, что недо­ступ­но? Катя, про­сти, про­сти. Быст­ро закон­чить с моно­ло­гом. Трус­ли­во ска­зать себе, что Катя про­стит, ну конеч­но, про­стит, а что еще Кате оста­ет­ся, как ни прощать.

Ожи­дать, ожи­дать, с насла­жде­ни­ем ожи­дать вече­ра ново­го дня, что­бы встре­тить Еле­ну и вме­сте. Ну да, вы же вме­сте пой­де­те в салон, Сереб­ря­ный Век, очень лег­ко отыс­кать, доез­жа­ешь до угла Пен­зен­ской и Кар­ла Марк­са, цоколь­ный этаж ново­го дома.

Через сорок минут после назна­чен­но­го вре­ме­ни дога­дать­ся, что Еле­на не при­дет. Одну руку при­ло­жить к щеке для охла­жде­ния, в дру­гую взять теле­фон, наби­рать номер, не полу­чать отве­та. Позво­нить позд­нее. И еще позд­нее. Пере­стать звонить.

Послед­нее вре­мя я склон­на зами­рать и оста­вать­ся непо­движ­ной сколь угод­но дол­го, так выра­жа­ет­ся моя склон­ность к ожи­да­нию. Еле­на, Еле­на, жен­щи­на, о кото­рой я знаю толь­ко имя, дату рож­де­ния, но пом­ню цвет глаз, волос, рос­кошь кожи, при­выч­ный жест. Туфли без каб­лу­ка, попро­буй. Попро­буй выстро­ить себе новую любовь, попро­буй осво­ить­ся в ее новых лаби­рин­тах, где нет ниче­го, толь­ко имя, цвет волос, цвет глаз, рос­кошь кожи и – для пущей убе­ди­тель­но­сти – дата рождения.