Дорога Поликрата

Полу­чи­лось очень умест­но, что суб­бо­та выпа­ла на 4 авгу­ста, а 4 авгу­ста – день рож­де­ния шам­пан­ско­го. Не что что бы уже на под­сту­пах к цер­ков­ным хозяй­ствен­ным построй­кам мы нача­ли пить шам­пан­ское из зеле­но­го гор­ла, но заи­ме­ли пре­крас­ную тему для раз­го­во­ра, учи­ты­вая обсто­я­тель­ства: «Как все полу­чи­лось, — ска­за­ла я, начи­тав­шись вики­пе­дии, — имен­но в этот день, но в 1668 году монах-бене­дик­ти­нец Пьер Пери­ньон пред­ста­вил взвол­но­ван­но­му брат­ству новый напи­ток: игри­стое вино. Сереб­ри­стые пузырь­ки с тихим шеле­стом под­ни­ма­лись со дна бока­ла, про­зрач­ная пена искри­лась, слов­но живая. Будучи эко­но­мом при аббат­стве Отви­льер, рас­по­ло­жен­ном в про­вин­ции Шам­пань, отец Пьер Пери­ньон заве­до­вал съест­ны­ми запа­са­ми и погре­бом, а на досу­ге зани­мал­ся экс­пе­ри­мен­та­ми по про­из­вод­ству раз­лич­ных вин».

«Удач­ный полу­чил­ся экс­пе­ри­мент», — ска­зал иеро­мо­нах и насто­я­тель хра­ма в таком-то селе, доволь­но крупном.

«Да, но это еще не все, — не мог­ла оста­но­вить­ся я. Монах-бене­дик­ти­нец Пьер Пери­ньон не толь­ко пер­вым изго­то­вил шам­пан­ское, но так­же пред­ло­жил вме­сто обыч­ной в то вре­мя проб­ки из про­мас­лен­ной пал­ки исполь­зо­вать дру­гую проб­ку — корковую».

«Пре­крас­ное реше­ние», — ска­зал иеро­мо­нах, и мы зашли внутрь. В хозяй­ствен­ном поме­ще­нии при хра­ме были душ­но, и всю­ду лежа­ли акку­рат­ны­ми стоп­ка­ми вещи: храм шеф­ство­вал над домом пре­ста­ре­лых, и вещи пред­на­зна­ча­лись им. Паль­то, курт­ки, мно­го чего-то шер­стя­но­го, что выгля­де­ло лет­ним и жар­ким днем неумест­но, но ведь извест­но, что теп­ла оста­лось мак­си­мум на месяц, а потом сра­зу пона­до­бит­ся паль­то. Рас­по­ря­ди­тель­ни­ца стро­го спро­си­ла, име­ют­ся ли спор­тив­ные костю­мы, жела­тель­но синие с крас­ным. «Нет», — отве­ти­ла я. «И чего зря ходят, не пони­маю», — слег­ка рас­сер­ди­лась рас­по­ря­ди­тель­ни­ца. Иеро­мо­нах рас­хо­хо­тал­ся и все-таки при­нял­ся выкла­ды­вать на стол мое барах­ло: все, кро­ме спор­тив­но­го костю­ма. Сине­го с красным.

Этот иеро­мо­нах, он невоз­мож­ный. Когда мы вме­сте вышли, уже было тем­но, он писк­нул бре­ло­ком и ему ото­звал­ся такой низень­кий спор­тив­ный авто­мо­биль, вро­де бы крас­ный, но не разо­брать. Фона­ри све­ти­ли жел­то, и от Вол­ги даже доно­сил­ся сла­бый ветер. Дуно­ве­ния. Иеро­мо­нах изящ­но подо­ткнул свою чер­ную рясу, и уса­жи­ва­ясь, про­де­мон­стри­ро­вал длин­ные ноги в узких джин­сах, потом неожи­дан­но взял мою руку и поло­жил себе на лоб: «Я не горя­чий? пощу­пай, пожа­луй­ста, жен­щи­ны пре­крас­но это уме­ют», — он не был горя­чим. «Сей­час будет про­хлад­ней, — ска­за­ла я, — еще бук­валь­но час».

Какая-то нере­аль­ная бези­нер­ци­он­ность была во всем этом, орга­ни­зо­ван­ный абсурд. И мы поеха­ли с невоз­мож­ным иеро­мо­на­хом в спе­ци­аль­ный дом, он нахо­дил­ся у чер­та на кулич­ках, за неиз­вест­ны­ми моста­ми и в стран­ных дво­рах, «что за дом при­тих, погру­жен во мрак, на семи лихих про­дув­ных вет­рах, все­ми окна­ми обра­тясь во мрак, а воро­та­ми на про­ез­жий тракт». Высоц­кий уме­ет обо всем этом ска­зать луч­ше всех. Тем­ный сруб, обне­сен­ный высо­ким забо­ром из тем­ных же бре­вен. «Шам­пан­ско­го я не пью, — ска­зал иеро­мо­нах, — а для тебя там най­дет­ся», — и кив­нул головой.

Спе­ци­аль­ный дом был внут­ри очень, очень. Там все­ми сила­ми и нема­лы­ми сред­ства­ми пыта­лись создать насто­я­щее кази­но. Сто­лы, зеле­ное сук­но, девоч­ки-кру­пье в стро­гих костю­мах, на сия­ю­щих под­но­сах — бес­плат­ное шам­пан­ское. « Абрау-Дюр­со», — ска­зал маль­чик-офи­ци­ант гор­до. «А есть ли брют», — при­дир­чи­во осве­до­ми­лась я.

Иеро­мо­на­ху все бук­валь­но били покло­ны, осве­дом­ля­лись о само­чув­ствии и делах, откры­ва­ли перед ним две­ри и все уточ­ня­ли, все ли хоро­шо, все ли устра­и­ва­ет. Иеро­мо­нах оста­вил меня на высо­ком табу­ре­те у стой­ки бара. Для меня эти высо­кие табу­ре­ты недру­же­ствен­ны, я боюсь их, как тля божьих коро­вок, как мик­ро­фло­ра кишеч­ни­ка убой­ной дозы анти­био­ти­ков, как лед на реке Кре­щен­ских купа­ний… ну лад­но, а то пода­ви­лась уже мета­фо­ра­ми, как… удав кроликом.

Невоз­мож­ный иеро­мо­нах при­нес боль­шое коли­че­ство фишек, раз­ных цве­тов: серые, чер­ные, ярко-белые. Вот эти, белые, ока­за­лись самы­ми доро­го­сто­я­щи­ми, и он ска­зал мне: «Давай играй!» Я взя­ла белые фиш­ки, две шту­ки, и поста­ви­ла на два номе­ра: «6» и «9», пото­му что мне нра­вит­ся циф­ра «6», вся Рос­сия – пала­та номер шесть, учи­ли в шко­ле. Шарик был бро­шен, шарик кру­тил­ся, коле­со тоже кру­ти­лось, при­чем они дела­ли это в раз­ные сто­ро­ны, мне было без­раз­лич­но. «Став­ки сде­ла­ны», — тра­ди­ци­он­но объ­яви­ла дилер, ее глад­ко убран­ная голо­ва бли­ко­ва­ла в све­те ламп, а иеро­мо­нах про­шеп­тал мне в ухо, что­бы я не пере­жи­ва­ла лиш­не­го, и что кази­но все­гда оста­ет­ся в выиг­ры­ше, это же одно­ру­кий бан­дит и такие пра­ви­ла. Но я не переживала.

Или пере­жи­ва­ла о дру­гом, так часто слу­ча­ет­ся: тебя подо­зре­ва­ют в азар­те, а ты вспо­ми­на­ешь чело­ве­ка, кото­ро­го не виде­ла полгода.

Шарик пока­тал­ся себе, и упал в выем­ку с циф­рой «6», Дилер при­дви­ну­ла мне малень­кую гру­ду фишек, белых, я ска­за­ла все поста­вить на «6», такая у меня сде­ла­лась идея, пото­му что это — моя люби­мая циф­ра и мне, в сущ­но­сти, без­раз­лич­но. Невоз­мож­ный иеро­мо­нах рас­сме­ял­ся, и поста­вил свои фиш­ки, все, тоже на мою «шестер­ку».

«Уве­рен, у нас полу­чит­ся, — ска­зал он, — что-то такое сего­дня происходит…».

«Невоз­мож­ное?» — доба­ви­ла я. «Оче­вид­но, да», — отве­тил он, нама­ты­вая свой чер­ный локон на палец, абсо­лют­но жен­ский жест, но ему шло.

Не виде­ла пол­го­да, не зво­ни­ла, не писа­ла смс, было боль­но посто­ян­но смот­реть на твою спи­ну, скры­ва­ю­щу­ю­ся за дру­ги­ми спи­на­ми, хоть я нароч­но закры­ла гла­за, зажму­ри­ла креп­ко, что­бы не про­кру­чи­вать потом вот это: раз­во­ра­чи­ва­ет­ся и ухо­дит, раз­во­ра­чи­ва­ет­ся и уходит.

Шарик попры­гал, и лени­во и вяло зата­щил­ся на «шестер­ку», дилер невоз­му­ти­мо при­дви­ну­ла гру­ду фишек уже боль­шую, я даже не обра­до­ва­лась, а иеро­мо­нах — да, поры­ви­сто встал, при­дер­жи­вая чер­ную рясу, а какой-то бла­го­об­раз­ный гос­по­дин в отлич­ном костю­ме кар­тин­но закрыл гла­за ухо­жен­ной ладо­нью и про­го­во­рил: «Мои поздрав­ле­ния и респекты…».

Иеро­мо­нах пред­ло­жил мне забрать все фиш­ки, он дви­гал их ко мне по игро­во­му зеле­но­му сто­лу: «Это куча денег, — гово­рил он, — ты выиг­ра­ла кучу денег». Я испу­га­лась. Выиг­ра­ла кучу денег. Если мне дали сей­час кучу денег, то непре­мен­но отни­мут что-нибудь еще. Ста­ла отпи­хи­вать фиш­ки рука­ми, роняя на пол, и там, на полу, отпи­хи­вать их ногой.

«Все на «шесть», сно­ва», — тороп­ли­во ска­за­ла я крупье.

Она уста­но­ви­ла сама, акку­рат­ны­ми стол­би­ка­ми, под­няв с наво­щен­но­го пар­ке­та, я не счи­та­ла и не знаю, сколь­ко про­иг­ра­ла в тот раз.

Иеро­мо­нах улы­бал­ся. «А не хлоп­нуть ли нам по рюмаш­ке?» — про­ци­ти­ро­вал он из ста­ро­го кино­филь­ма, я зна­ла пра­виль­ный ответ, но про­мол­ча­ла, уста­ла. Мне было, в общем-то, без­раз­лич­но. Я выпи­ла шам­пан­ско­го, бокал, и ещё один. Надо же было отме­тить день рож­де­ния напит­ка. «Ну, за мона­ха бене­дик­тин­ца Пье­ра Пери­ньо­на», — ска­за­ла я. Иеро­мо­нах улы­бал­ся и ожив­лен­но гово­рил. «Невоз­мож­ный жест, — ска­зал он, — я потря­сен, — ска­зал он, — что ты мол­чишь, — ска­зал он».

«Ино­гда ты дума­ешь, что это сла­бость, — ска­за­ла я, — ино­гда ты дума­ешь, это зави­си­мость, — ска­за­ла я, — а это про­сто любовь». Немно­го пафос­но, но в сво­ем роде непло­хой тост, что­бы сдви­нуть бока­лы, вско­лых­нуть в их узких нед­рах ледя­ное шам­пан­ское, справ­ля­ю­щее свое трехсотсорокачетырехлетие.