Владимир ПОЗНЕР: «Когда курица еще не знает, что у нее отрубили голову, она бегает, а голова-то уже отрублена…»

Пре­ам­бу­ла. «Сво­бо­да сло­ва — это все­гда кори­дор. Он может быть широ­ким, может быть узень­ким, но у него все­гда есть сте­ны. Я при­ни­маю эти пра­ви­ла игры, но до опре­де­лен­ной сте­пе­ни. Если кори­дор будет сужать­ся и я упрусь лок­тя­ми, тогда конец. Если собы­тия пой­дут так, что я не смо­гу появ­лять­ся на теле­ви­де­нии, я тогда раз­вер­нусь, сде­лаю всем руч­кой и уеду. Сла­ва богу, у меня три граж­дан­ства. Я уеду домой во Францию»

(из интер­вью Вла­ди­ми­ра Позне­ра жур­на­лу GQ, 2010 год)

— Кро­ме про­грам­мы «Познер», Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, что вы еще смот­ри­те по телевизору?

— Про­грам­му «Познер» я смот­рю дале­ко не все­гда, и вооб­ще нет ниче­го, на мой взгляд, я гово­рю это без вся­ко­го кокет­ства, тяже­лее, чем смот­реть себя, по край­ней мере, мне, пото­му что сра­зу вид­но, что не то, что не так. И нелов­ко быва­ет ужас­но. Но я смот­рю в тех слу­ча­ях, когда я чув­ствую, что была хоро­шая программа.

— Про­грам­му с Яро­вой смотрели?

— Нет, с Яро­вой не смот­рел, пото­му что было такое омер­зе­ние, что мне не хоте­лось смот­реть. Мне эта про­грам­ма далась очень тяже­ло. Я дол­жен был сдер­жи­вать­ся все время.

— А в какой-то момент вам не хоте­лось ее послать?

— Ну конеч­но. Она это­го хоте­ла. Она же это­го хоте­ла. Я, конеч­но, на это не шел, но мне это далось непро­сто. В тече­ние несколь­ких дней после этой про­грам­мы, это в пер­вый раз со мной такое, я себя чув­ство­вал неваж­но. Не то что серд­це боле­ло или что-то, нет, но какое-то было ощу­ще­ние, как буд­то я иску­пал­ся в боч­ке непо­нят­но с чем. В общем, непри­ят­ное было ощу­ще­ние. И, конеч­но, смот­реть это вто­рой раз… я не хотел и не хочу, и думаю, что нико­гда не посмотрю.

— А еще раз при­гла­сить Яро­вую в студию?

— Нет, вто­рой раз зачем?

— Если будет, напри­мер, инфор­ма­ци­он­ный повод. Ска­жем, ее назна­чат гене­раль­ным прокурором.

— Если будет повод, реаль­ный повод, — то я ее позо­ву. Я думаю, она не при­дет. Я пола­гаю, что и в этот раз она при­шла не сра­зу и не по соб­ствен­но­му толь­ко желанию.

А если гово­рить о том, что я смот­рю регу­ляр­но, я смот­рю спорт, опре­де­лен­ный совер­шен­но спорт: я смот­рю теннис…

— Пото­му что вы игра­е­те в теннис.

— Посколь­ку я играю и очень люб­лю. Я смот­рю хоро­ший фут­бол, но он дол­жен быть очень хоро­ший, на уровне пер­вен­ства Евро­пы, Кубок мира. Тако­го же уров­ня хок­кей я смот­рю. Олим­пий­ские игры смот­рю. Это что каса­ет­ся спорта.

— А теперь самое инте­рес­ное — инфор­ма­ци­он­но-пуб­ли­ци­сти­че­ское вещание…

— Я почти не смот­рю. То есть я смот­рю, пото­му что надо смот­реть какие-то вещи. Ска­жем, про­грам­му «Вре­мя». Я застав­ляю себя смот­реть это.

— Это же пытка.

— Ну нет, пыт­ки быва­ют поху­же это­го, но я это смот­рю. Я смот­рю «Евро­ньюс», смот­рю BBCWorldService — тоже не вели­кая вещь, но смот­рю. Я смот­рю CNN. Пожа­луй, и все. Я интер­не­том поль­зу­юсь не слиш­ком широ­ко, но все-таки газе­ту «Нью-Йорк таймс» я читаю в интер­не­те. Это очень инфор­ма­тив­ная газета.

Надо ска­зать, что уро­вень поли­ти­че­ской жур­на­ли­сти­ки силь­но сни­зил­ся. В част­но­сти, в Аме­ри­ке, где он был очень высок… Я думаю, что посте­пен­ный уклон в сто­ро­ну пого­ни за рей­тин­гом, то есть ком­мер­ци­а­ли­за­ция, ска­зал­ся и на каче­стве инфор­ма­ци­он­ных про­грамм, кото­рые боль­ше и боль­ше стре­мят­ся к кро­ви, к пре­ступ­но­сти, к сенсационности.

Я пом­ню, у нас был заме­ча­тель­ный дис­пут с Леней Пар­фе­но­вым, кото­ро­го я счи­тал да и счи­таю (ну сей­час я не могу это­го ска­зать, пото­му что его почти нет на теле­экране) самым талант­ли­вым чело­ве­ком на совет­ско-рос­сий­ском теле­ви­де­нии. Имен­но талант­ли­вым, чело­ве­ком, рож­ден­ным для это­го дела. Так вот, когда-то у нас с ним был очень инте­рес­ный дис­пут, когда он рас­ска­зы­вал о том, что, когда он про­хо­дил прак­ти­ку на NBC в Аме­ри­ке, как раз в это вре­мя были страш­ные навод­не­ния в Евро­пе, и в част­но­сти в Чехии (в Чехо­сло­ва­кии тогда). Река Влта­ва вышла из бере­гов и зато­пи­ла боль­шую часть Пра­ги, в том чис­ле и Кар­лов мост зна­ме­ни­тый. И в резуль­та­те это­го пото­па уто­нул в зоо­пар­ке слон. И все кину­лись на NBC — где най­ти кар­тин­ку уто­нув­ше­го сло­на. И Пар­фе­нов ска­зал: «Вот это и есть то, чем необ­хо­ди­мо при­влечь зри­те­ля». На что я воз­ра­жал, я пони­маю этот под­ход, но если это брать как прин­цип, если это и будет пер­вая новость, то посте­пен­но и неиз­беж­но у зри­те­ля воз­ник­нет такое ощу­ще­ние, что уто­нув­ший слон это важ­нее, чем уто­нув­ший Кар­лов мост — памят­ник XIII века. То есть будет сме­щать­ся пони­ма­ние того, а что на самом деле важ­но, что на самом деле при­о­ри­тет­но, если все вре­мя гонять­ся за бан­ти­ка­ми, за коло­коль­чи­ка­ми… Это был инте­рес­ный спор, пото­му что Леня совсем не дурак, мяг­ко гово­ря, и у него есть точ­ка зре­ния, я ее понимаю.

Ящик президента

— Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, ваша фра­за, дав­но ска­зан­ная: «В нашем слу­чае это не про­сто госу­дар­ствен­ное теле­ви­де­ние, это теле­ви­де­ние лич­но пре­зи­ден­та СССР, пото­му что назна­ча­ет­ся пре­зи­ден­том». А сей­час вы ощу­ща­е­те, что рабо­та­е­те на теле­ви­де­нии пре­зи­ден­та Пути­на? Пото­му что Эрн­ста назна­ча­ет Путин.

— Эрн­ста, Доб­ро­де­е­ва, Лысен­ко, воз­глав­ля­ю­ще­го так назы­ва­е­мое Обще­ствен­ное теле­ви­де­ние, и т.д. — да, назна­ча­ет пре­зи­дент и сни­ма­ет пре­зи­дент. И в этом смыс­ле, конеч­но же, это пре­зи­дент­ское теле­ви­де­ние. Дру­гое дело, что если срав­нить ран­нее совет­ское теле­ви­де­ние, то, конеч­но, сего­дняш­нее теле­ви­де­ние все-таки более сво­бод­но, чем было то теле­ви­де­ние. Но, конеч­но, гораз­до менее сво­бод­но, чем оно было во вре­ме­на пре­зи­ден­та СССР Гор­ба­че­ва или пре­зи­ден­та Рос­сии Ельцина.

Есть люди, несо­мнен­ные ньюсмей­ке­ры, кото­рые не появ­ля­ют­ся на госу­дар­ствен­ном теле­ви­де­нии. У меня нет спис­ка, где напи­са­но: этим не давать эфир, но я про­сто вижу, что их нет. И более того, у меня их нет в эфи­ре, хотя я неод­но­крат­но обра­щал­ся за этим. Не пото­му, что я сто­рон­ник этих людей, моя точ­ка зре­ния не име­ет ника­ко­го зна­че­ния. Я, как жур­на­лист, обя­зан дать мак­си­маль­но широ­кую, чест­ную, объ­ек­тив­ную инфор­ма­цию. Нра­вит­ся мне Наваль­ный, не нра­вит­ся мне Наваль­ный — нико­го не каса­ет­ся в этот момент. И поэто­му, когда эти люди ста­но­вят­ся ньюсмей­ке­ра­ми, я хочу при­гла­сить их в про­грам­му. Но я пони­маю, что это нереально.

Бум-бум, бум-бум

— В фев­ра­ле 2011 года, когда в «Остан­ки­но» при­ез­жал на тот момент пре­мьер-министр Путин, вы спро­си­ли его о воз­мож­но­сти при­гла­сить на Пер­вый канал кого-то из оппо­зи­ции. Он ска­зал: «Абсо­лют­но воз­мож­но». И пер­вым, вы ска­за­ли, что при­гла­си­те Нем­цо­ва: «Я соби­ра­юсь при­гла­сить Бори­са Нем­цо­ва, я счи­таю его самым инте­рес­ным и ярким чело­ве­ком из оппо­зи­ции». Это было в фев­ра­ле 2011 года. А в мае 2012 года вы ска­за­ли, что «Нем­цов — это уже отра­бо­тан­ный пар, все закон­чи­лось. Это когда голо­ву отру­ба­ют кури­це, она бега­ет, но без голо­вы». Поче­му так диа­мет­раль­но у вас изме­ни­лось отно­ше­ние к Нем­цо­ву за этот год?

— Это труд­но логи­че­ски пере­чис­лить. В 2011 году у меня было твер­дое ощу­ще­ние, что сре­ди неси­стем­ной оппо­зи­ции он наи­бо­лее инте­ре­сен, ярок и что его слу­ша­ют. Я ведь ходил и на Болот­ную, и на Саха­ро­ва. Я стал ощу­щать, что все это я уже слы­шал. Это все уже такой пустой бара­бан: бум-бум, бум-бум. И я поду­мал о том, что если в свое вре­мя (не так уж это было дав­но) мно­гие пошли бы за Бори­сом Ефи­мо­ви­чем, то сего­дня, навер­ное, уже никто не пошел бы. Что-то он поте­рял. И поэто­му я при­вел это доволь­но жесто­кое срав­не­ние, но это дей­стви­тель­но, когда кури­ца еще не зна­ет, что у нее отру­би­ли голо­ву, она бега­ет, а голо­ва-то уже отруб­ле­на. Не желая оби­деть его совер­шен­но, у меня нет ни малей­ше­го жела­ния, но про­сто я смот­рю на вещи реально.

Остал­ся один Наваль­ный, да и то… Конеч­но, он опас­ный для вла­сти, пото­му что зани­ма­ет­ся совер­шен­но кон­крет­ны­ми раз­об­ла­че­ни­я­ми. А насколь­ко он три­бун, насколь­ко он зажи­га­ет людей — это я не знаю. Когда он был в про­грам­ме у нас с Леней на «Дожде» (про­грам­ма «Пар­фе­нов и Познер». — Е. М.), я ска­зал ему, что у меня вызы­ва­ют все­гда какое-то чув­ство недо­ве­рия люди, кото­рые стре­мят­ся к вла­сти. Пото­му что есть толь­ко две при­чи­ны: одно — это они хотят вла­сти, что все­гда непри­ят­но; вто­рое — это такие мес­сии, кото­рые пони­ма­ют, как всем осталь­ным надо жить. И я ска­зал ему: «Я думаю, что вы из вто­рой кате­го­рии. И мне совер­шен­но не хочет­ся, что­бы вы опре­де­ля­ли, как я буду жить». На что он, гля­дя мне в лицо сво­и­ми доволь­но холод­ны­ми гла­за­ми, ска­зал: «Нет, вам понравится».

— Я про­чи­та­ла в одном из ваших интер­вью, что вы очень часто оце­ни­ва­е­те людей по рукам. И вы гово­ри­ли, что быва­ют алч­ные руки. Алч­ные руки — это какие?

— Это труд­но объ­яс­нить. Есть ужас­ные паль­цы, кото­рые к кон­цу рас­ши­ря­ют­ся, осо­бен­но боль­шой палец, кото­рый чуть рас­ши­ря­ет­ся, и он очень тупой. Это вооб­ще очень пло­хой для меня при­знак. Это очень опас­но, очень опас­но. Это вла­сто­лю­би­вый, опас­ный чело­век, может быть, убий­ца, кто его зна­ет. Жесто­кий. Есть совсем корот­кие паль­чи­ки. Но само по себе это ниче­го не зна­чит, пото­му что важ­но, насколь­ко сама фор­ма руки гар­мо­нич­на. А есть, наобо­рот, неве­ро­ят­но изящ­ные длин­ные, как све­чи, паль­цы. Есть паль­цы, кото­рые сги­ба­ют­ся сна­ча­ла толь­ко в верх­ней части, это необык­но­вен­но кра­си­во. И вся­кие раз­ные руки быва­ют — широ­кая ладонь, узкая ладонь, вид­ны полу­ме­ся­цы в ног­тях или не вид­ны. Есть руки чув­ствен­ные, это про­сто абсо­лют­но вид­но. Это все для меня важно.

— Когда вы раз­го­ва­ри­ва­е­те с чело­ве­ком, вы на это обра­ща­е­те внимание?

— Я сра­зу обра­щаю вни­ма­ние на руки. И в этом ниче­го науч­но­го нет. Это абсо­лют­но инту­и­тив­ная вещь.

— Вы по это­му пово­ду что-то читали?

— Нет. Я не физио­но­мист, как Лом­бро­зо. И я нико­гда не зани­мал­ся хиро­ман­ти­ей. В это я не верю совер­шен­но. Вот спе­ци­а­ли­сты по почер­ку — это абсо­лют­но реаль­ная вещь.

— Сво­и­ми рука­ми вы довольны?

— Это, во-пер­вых, некор­рект­ный вопрос. А в общем и целом — да.

— Нет, я же долж­на спро­сить, если у вас такое при­сталь­ное вни­ма­ние к рукам.

— Ну в общем, да, да, руки нормальные.

Фото: Анна АРТЕМЬЕВА — «Новая»

Кто сказал: «Мяу»

— Как вы дума­е­те, точ­ка невоз­вра­та меж­ду неси­стем­ной оппо­зи­ци­ей и руко­вод­ством стра­ны уже пройдена?

— А что зна­чит точ­ка невоз­вра­та? А где эта неси­стем­ная оппо­зи­ция? Вы пони­ма­е­те, что я вам гово­рю без вся­ко­го удо­воль­ствия, что ее нет. Что это? У нее нет под­держ­ки. Это не есть сила общественная.

— Но выхо­ди­ло по 100 тысяч…

— Забу­дем. Не будет боль­ше это­го. То есть нет, это может быть при опре­де­лен­ных обсто­я­тель­ствах. Пото­му что люди выхо­дят на ули­цу по какой-то при­чине, но не пото­му, что им гово­рят: «Выхо­ди!» Поэто­му на самом деле они себя исчер­па­ли, ниче­го там нет. Ниче­го там нет. Это пора­зи­тель­ная вещь: они ни до чего не могут меж­ду собой договориться.

— Мне кажет­ся, что это болезнь демо­кра­тов — каж­дый тянет оде­я­ло на себя.

— Это болезнь, навер­ное, боль­ше интел­ли­ген­ции, неже­ли демо­кра­тов. Демо­кра­ты уме­ют рабо­тать вме­сте, и во мно­гих стра­нах рабо­та­ют вме­сте. Но здесь очень важ­но, мне кажет­ся, тще­сла­вие: вот кто — глав­ный, кто ска­зал: «Мяу». Вот и полу­чи­лось то, что полу­чи­лось. Нет лиде­ра, нет чело­ве­ка, кото­рый нашел бы отклик в мыс­лях, в серд­цах рядо­вых рос­си­ян. Это пло­хо для здо­ро­вья стра­ны. Нуж­на оппо­зи­ция реаль­ная, это очень полез­ная вещь, очень полез­ная. Она долж­на быть, она долж­на тор­мо­шить, она долж­на обра­щать вни­ма­ние людей, она долж­на бороть­ся за власть. Все это долж­но быть. К сожа­ле­нию, нету ее.

Соломон: «И это пройдет»…

— У вас нет ощу­ще­ния, что Путин будет у вла­сти до того момен­та, пока будет на этой зем­ле. Про­сто так он не уйдет от власти.

— Когда Гене­раль­ным сек­ре­та­рем ЦК КПСС был избран Миха­ил Сер­ге­е­вич Гор­ба­чев в мар­те 1985 года, я, по край­ней мере, не знал ни одно­го чело­ве­ка, кото­рый бы ска­зал, что через шесть лет вооб­ще не будет СССР. Поэто­му пред­ска­за­ния, гада­ния, то, чем зани­ма­ют­ся футу­ро­ло­ги, поли­то­ло­ги, у меня все­гда вызы­ва­ют улыб­ку как мини­мум. Думаю, что Путин не может ска­зать, как дол­го будет про­дол­жать­ся то, что сего­дня есть.

Вашинг­тон, пер­вый пре­зи­дент Соеди­нен­ных Шта­тов, был избран еди­но­глас­но. Потом про­шло четы­ре года, его опять еди­но­глас­но избра­ли. Потом его на тре­тий срок хотят, и тут он ска­зал: «Мы не для того осво­бо­ди­лись от англий­ской коро­ны, что­бы созда­вать соб­ствен­ных коро­лей. На тре­тий срок я не пой­ду». Вы може­те пред­ста­вить, это был 1797 год! И до 1942 года ни один аме­ри­ка­нец, ни один аме­ри­кан­ский пре­зи­дент не пытал­ся идти на тре­тий срок, хотя не было запре­та. Это был при­мер. Потом вве­ли, после Рузвель­та, запрет. Хотя Рей­ган пытал­ся это отме­нить. Он гово­рил: «Поче­му нель­зя тре­тий срок, если народ хочет? Это неде­мо­кра­тич­но. Народ же хочет меня». Но на самом деле кто, кро­ме како­го-нибудь Гаве­ла, — сам ухо­дит? Да нет таких. Гавел — это же дру­гой чело­век, это дра­ма­тург, это худож­ник. Это раз­ные вещи совер­шен­но. Поэто­му: поче­му Путин дол­жен сам уйти? Вот когда он не пошел на тре­тий срок, я поду­мал: неуже­ли это при­мер Вашингтона?

— Ошиб­лись?!

— Я ошиб­ся, да. Я ошибся.

— Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, вы ска­за­ли в этом году: «Рос­сий­ское обще­ство раз­де­ле­но 50 на 50. Одна часть — это запад­ни­ки без оттен­ка русо­фоб­ства; дру­гая часть — стро­гая, жест­кая, несколь­ко шови­ни­сти­че­ская, весь­ма анти­за­пад­ной линии, люди с про­бле­ма­ми пси­хо­ло­ги­че­ско­го харак­те­ра, кото­рые нена­ви­дят Запад». А что за пси­хо­ло­ги­че­ские про­бле­мы у этих людей?

— Ком­плекс непол­но­цен­но­сти. То есть очень стран­ное соче­та­ние: с одной сто­ро­ны, мы — вели­кая нация…

— В чем великая?

— Ну мы — вели­кая. У нас лите­ра­ту­ра — одна из самых вели­ких в мире, никто с этим спо­рить не будет. У нас музы­ка — одна из вели­чай­ших в мире, никто с этим спо­рить не будет. У нас выда­ю­щи­е­ся уче­ные были, кото­рые сде­ла­ли потря­са­ю­щие откры­тия, — и Тими­ря­зев, и Пав­лов, и кто хоти­те. Мы пер­вые в кос­мо­се были. В кон­це кон­цов, не важ­но, каким путем, но все-таки мы побе­ди­ли Гит­ле­ра, а не кто-нибудь еще. Имен­но на нас лег­ла эта совер­шен­но неве­ро­ят­ная по тяже­сти вещь. И мы это сде­ла­ли. А в кон­це кон­цов, посмот­ри­те, в ХХ веке что такое Рос­сия? Да, мно­го ужас­но­го, страш­но­го, но имен­но в соот­вет­ствии с нашим мас­шта­бом. Ну не гово­ря о том, что, конеч­но, очень боль­шая стра­на. Это с одной стороны.

А с дру­гой сто­ро­ны, ощу­ще­ние, что мы все вре­мя усту­па­ем: это у нас не так, то у нас не так, нас как-то поба­и­ва­ют­ся, нас как-то не при­зна­ют. У нас соче­та­ние идо­ло­по­клон­ства, с одной сто­ро­ны, и наг­ло­го чув­ства пре­вос­ход­ства, с дру­гой сто­ро­ны. Это целый ком­плекс таких вещей. При­чем, навер­ное, кор­ни надо искать в очень дав­ние времена.

Вот поче­му в Рос­сии не было Ренес­сан­са, поче­му не было Воз­рож­де­ния? Пото­му, что было татар­ское иго. А ведь в Запад­ной Евро­пе Ренес­санс — это созда­ние новых наций, это новый взгляд на все, это избав­ле­ние от тем­ных веков и от все­го. А что в Рос­сии-то в это вре­мя было? 250—300 лет это­го дав­ле­ния, абсо­лют­но неев­ро­пей­ско­го. А потом она ухо­дит из это­го состо­я­ния, и начи­на­ют при­ез­жать тор­го­вать­ся вся­кие там куп­цы, и они не пони­ма­ют, что они видят. Их сра­зу куда-то подаль­ше уво­дят, для них стро­ят осо­бое место — Немец­кая сло­бо­да, что­бы они, не дай бог, не зара­жа­ли рус­ский народ. А немец­кая поче­му? Пото­му, что они нем­цы. А нем­цы — это зна­чит что? Немые они, немые, пото­му что не гово­рят по-рус­ски. Раз не гово­ришь по-рус­ски, зна­чит, немой. Их отту­да не выпус­ка­ют, толь­ко в сопро­вож­де­нии стра­жи, и туда рус­ских не пус­ка­ют. Что это за стра­на такая? Уже тогда это возникает.

Плюс пра­во­сла­вие. Пра­во­сла­вие такое агрес­сив­ное, Тре­тий Рим, чет­вер­то­му не быть, не бывать! Чув­ство опять осо­бой мис­сии. Народ-бого­но­сец! Осо­бый путь! Все это вме­сте взя­тое. Мы дру­гие. А что, у фран­цу­зов не осо­бый путь? Или у фин­нов? Я не знаю, у кого не осо­бый-то? А вот нет! Это немнож­ко похо­же, чуть-чуть, на Изра­иль. Народ, так ска­зать, божьи избран­ни­ки. Тоже есть ком­плек­сы, кста­ти говоря.

— Но там гони­мость народа.

— Там гони­мость, конеч­но. Но тоже это выде­ле­ние — как осо­бый, как избран­ный богом. Ну лад­но, оста­вим их в покое. Но вот здесь это явно. Так что это ком­плек­сы, кото­рые очень стран­ные. Еще зача­стую непри­язнь к себе. Слу­шай­те раз­го­вор: «Мы этим летом отды­ха­ли в таком шикар­ном месте, там ни одно­го рус­ско­го нет, пред­став­ля­е­те, как здо­ро­во!» Да, я вот пред­став­ляю, как аме­ри­ка­нец гово­рит сво­им аме­ри­кан­ским дру­зьям: «Зна­ешь, мы отды­ха­ли в таком шикар­ном месте, там нет аме­ри­кан­цев». Это­го не может быть вооб­ще. Так что это такое? Мы и этих нена­ви­дим поче­му-то, и себя силь­но не любим. Вот вам и ком­плекс. Это же пря­мо пой­ди к пси­хи­ат­ру, это надо ана­ли­зи­ро­вать всё.

Антисемитизм, гомофобия, клерикализм… Далее — везде

— Яро­вая пока­за­ла в вашей про­грам­ме явный анти­се­ми­тизм. И ее при­ме­ру быст­рень­ко после­до­ва­ла жур­на­лист Ской­бе­да; гомо­фо­бия в стране запре­дель­ная. Тем не менее каж­до­му сво­е­му гостю вы зада­е­те вопро­сы по опрос­ни­ку гомо­сек­су­а­ли­ста Пру­ста, кото­рый орга­ни­зо­вал пуб­лич­ный дом для гомо­сек­су­аль­ных встреч и сам посе­щал этот дом…; в Рос­сии начал­ся жут­кий кле­ри­ка­лизм. А вы гово­ри­те о том, что при­ня­тие пра­во­сла­вия — это ошиб­ка Рос­сии. То есть есть некие при­о­ри­те­ты, кото­рые власть сей­час пыта­ет­ся сде­лать идей­но-нрав­ствен­ны­ми стол­па­ми в стране. А вы в откры­тую не согла­ша­е­тесь. Вы не опа­са­е­тесь об этом говорить?

— Не опа­са­юсь. Я ведь это гово­рю не для крас­но­го слов­ца и не для того, что­бы пока­зать, какой я кру­той. Я ведь на самом деле отно­шусь к Рос­сии не без­раз­лич­но. Я мно­го раз гово­рил, что я нерус­ский, имея в виду не этни­че­ское нача­ло, а про­сто внут­рен­нее состо­я­ние. Но это не зна­чит, что я без­раз­ли­чен к Рос­сии, напро­тив, я очень небез­раз­ли­чен, очень пере­жи­ваю за Рос­сию, порой даже стра­даю. Мне гораз­до про­ще на все это напле­вать. Зачем это гово­рить? Да пус­кай про­па­дет про­па­дом, пус­кай уто­нет в сво­ей гомо­фо­бии, пус­кай сжи­га­ют их на кострах. И ника­ких про­блем. И вооб­ще уехать и заме­ча­тель­но жить в сво­ем люби­мом Пари­же или в Нью-Йор­ке. Но я не могу. Я счи­таю, что я обя­зан, имен­но пото­му, что мне не без­раз­лич­но, что про­ис­хо­дит в Рос­сии. Кто-то меня слы­шит. Я не хочу, что­бы людей обол­ва­ни­ва­ли. Вы гово­ри­те, что есть какой-то риск… А какой риск? Что, кто-то даст мне по голо­ве дубин­кой? Ну даст. Мне 79 лет. Я пре­крас­но про­жил эту жизнь и соби­ра­юсь еще дол­го жить, но в кон­це кон­цов… Я вооб­ще живу сего­дняш­ним днем, в этом смыс­ле я экзистенциалист.

— Все­гда так было?

— Нет. Но доволь­но дав­но. Я пони­маю, что может не быть зав­траш­не­го дня, реаль­но я это пони­маю. И это не тра­гизм. Может кир­пич упасть на голо­ву, а может инфаркт быть. Поэто­му нуж­но каж­дый день полу­чить мак­си­мум. Что я буду стес­нять­ся, зачем?

А что каса­ет­ся рели­гии… Дей­стви­тель­но для меня понят­но, что пра­во­сла­вие, как одна из вет­вей хри­сти­ан­ской рели­гии, ока­за­лась наи­бо­лее тяже­лой в тех стра­нах, где она есть. Это не толь­ко Рос­сия. Это Гре­ция, это Бол­га­рия, это Румы­ния. Като­ли­че­ские стра­ны, конеч­но же, более пере­до­вые, я уже не гово­рю о про­те­стант­ских стра­нах. Это вещи очевидные.

— Еще несколь­ко лет назад не было тако­го навя­зы­ва­ния пра­во­сла­вия в стране, как сей­час. И это вызы­ва­ет отторжение.

— Я согла­сен с вами. Раз это вызы­ва­ет оттор­же­ние, зна­чит, поли­ти­ка ока­за­лась контр­про­дук­тив­ной. Ведь рели­гия — это опре­де­лен­ное миро­воз­зре­ние, миро­по­ни­ма­ние, миро­вос­при­я­тие, кото­рое необ­хо­ди­мо очень мно­гим людям. Посколь­ку стра­на разо­дра­на, ее ничто не объ­еди­ня­ет, то, может быть, руко­вод­ство (может быть, и Путин, а может, не Путин, не знаю) при­шло к выво­ду, что как раз пра­во­слав­ная цер­ковь — это то един­ствен­ное, что может как-то собрать стра­ну. Если так, то думаю, что это ошиб­ка. Пото­му что цер­ковь пока­за­ла себя, на мой взгляд, очень агрес­сив­ной. Ниче­го хоро­ше­го из это­го не полу­чит­ся. Людям нуж­на вера, по край­ней мере очень мно­гим, пото­му что есть смерть, и это страш­но, и страш­но поду­мать, что после тво­ей смер­ти — всё.

— А для вас смерть — это тоже страшно?

— Нисколь­ко. Нисколь­ко. Жал­ко, но не более того. И хочет­ся думать, что если ты был пра­вед­ни­ком, то тебя за это ждет какая-то награда.

— Сказ­ки.

— Лена, ну каким-то людям это надо, им важ­но. Ну пусть у них будут эти сказ­ки. Ниче­го пло­хо­го в этом нет. Дру­гое дело, когда цер­ковь начи­на­ет вме­ши­вать­ся в свет­скую жизнь, — что учить в шко­ле, как учить в шко­ле. Вот био­ло­гию вы хоти­те по Дар­ви­ну, а вот пусть будет еще и пра­во­слав­ная биология…

А что каса­ет­ся все­го осталь­но­го, что вы ска­за­ли, — ну а чего опа­сать­ся? Ей-богу, вы зна­е­те, ино­гда меня спра­ши­ва­ют: «Неуже­ли вы ходи­те без тело­хра­ни­те­лей?» Я пря­мо сме­юсь. Я гово­рю: «Вы зна­е­те, исто­рия учит, что если хотят…» Ты можешь иметь сколь­ко угод­но телохранителей…

Америка прозевала Россию

— Вы недав­но ска­за­ли, что на Запа­де отно­ше­ние к Рос­сии рез­ко ухуд­ши­лось. Это про­изо­шло из-за Пути­на, что стра­на с авто­ри­тар­ным режимом…

— Да. Мне кажет­ся, что Путин пре­крас­но пони­ма­ет, что в нынеш­нем мире, кото­рый изме­нить невоз­мож­но, в гло­баль­ном этом мире Рос­сия не может обой­тись без дру­гих стран, и в част­но­сти без Соеди­нен­ных Шта­тов. Мне кажет­ся (сло­во «кажет­ся» здесь очень важ­но), что Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич не любит Аме­ри­ку и аме­ри­кан­цев, пото­му что все-таки при­хо­дит­ся при­знать, что они силь­нее нас. Эко­но­ми­че­ски они силь­нее, в воен­ном смыс­ле они силь­нее. Они успешнее.

— Это, мне кажет­ся, очевидно.

— Да. Но это очень непри­ят­но. Когда-то Рос­сия (или Совет­ский Союз, луч­ше ска­зать) была, как там ни кру­ти, сверх­дер­жа­вой. Не эко­но­ми­че­ски, но все-таки бла­го­да­ря сво­ей воен­ной мощи это была сверх­дер­жа­ва. Ей под­чи­ня­лось пол­ми­ра. И, как гово­рит­ся, по-англий­ски: когда Рос­сия про­сту­жа­лась, весь мир чихал. Всё, это кон­чи­лось. Сего­дня Рос­сия сама по себе, мир ей не под­чи­ня­ет­ся, у нее нет сател­ли­тов. И она совсем дру­гая. То есть по отно­ше­нию к Аме­ри­ке она не то что не при­бли­зи­лась, она еще боль­ше отста­ла. Свер­бит. Свер­бит. А потом, когда еще аме­ри­кан­цы это пока­зы­ва­ют (а порой они это себе поз­во­ля­ют делать, любят делать), ну это совсем вызы­ва­ет, я думаю, бешенство.

Я очень люб­лю Аме­ри­ку, как вы, навер­ное, зна­е­те. Я в гораз­до боль­шей сте­пе­ни аме­ри­ка­нец, чем рус­ский, но…

— А в еще боль­шей сте­пе­ни француз.

— Да. Но вме­сте с тем я дол­жен вам ска­зать, что Аме­ри­ка про­зе­ва­ла Рос­сию. Прозевала.

— В каком смысле?

— Когда все про­изо­шло здесь при Гор­ба­че­ве, аме­ри­кан­цы име­ли воз­мож­ность при­ме­нить новый план Мар­ша­ла. Это зна­чит такой эко­но­ми­че­ский план помо­щи, когда день­ги направ­ля­ют­ся кон­крет­но, как лазер­ный луч, и кон­тро­ли­ру­ют­ся не Рос­си­ей, а теми, кто дает. Как аме­ри­кан­цы сде­ла­ли в отно­ше­нии Фран­ции, Ита­лии, Гер­ма­нии и т.д. после вой­ны. И Рос­сия тогда при­ня­ла бы эту помощь. И сего­дня это была бы дру­гая стра­на. Но они реши­ли: мы вас боя­лись столь­ко лет, ну сей­час мы вам пока­жем, как и где. И, по сути дела, аме­ри­кан­ской помо­щи по-насто­я­ще­му не было ника­кой, а была попыт­ка, реаль­ная попыт­ка ото­рвать все, что мож­но: Укра­и­ну, Сред­нюю Азию, всё. Я гово­рю: они ее (Рос­сию) про­пу­сти­ли. Мож­но было бы иметь совер­шен­но дру­гую стра­ну с абсо­лют­но запад­ной ори­ен­та­ци­ей, кото­рая была бы с Аме­ри­кой в парт­нер­стве. Не в союзничестве.

От Госдепа до Эрнста

— Вам, Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, на теле­ви­де­нии поз­во­ля­ет­ся боль­ше, чем дру­гим. Это знак ува­же­ния к вам как к теле­ви­зи­он­но­му мэт­ру или это какой-то вари­ант неболь­шой фор­точ­ки, кото­рая остав­ле­на в душ­ном-душ­ном пространстве?

— Я думаю, что и то и дру­гое. Меня нель­зя отне­сти к какой-то опре­де­лен­ной кате­го­рии лиц, тем более жур­на­ли­стов, нахо­дя­щих­ся в том или в этом лаге­ре. Я не оппо­зи­ци­о­нер и я не государственник.

Да, я гово­рил: «Я не согла­сен с реше­ни­ем Пути­на по тому-то и тому-то». Но я же не гово­рю, что он «кро­ва­вый», «вор» и т.д. Я не гово­рю это­го. И это непра­виль­но — так гово­рить, на мой взгляд. Я взве­шен­но пыта­юсь разо­брать­ся. И мне кажет­ся, что за эти годы я набрал некий вес, у меня есть неко­то­рая репу­та­ция. И если взве­сить, что луч­ше: пус­кай Познер про­дол­жа­ет, как он про­дол­жа­ет, хотя там есть вещи и непри­ят­ные, или про­сто убрать его к чер­то­вой мате­ри, и тогда будет хоро­шо? Я думаю, что люди, кото­рые это взве­ши­ва­ют, гово­рят: «Нет, навер­ное, луч­ше пусть оста­нет­ся. Зачем нам шум вокруг этого».

— Андрей Кура­ев, про­то­ди­а­кон РПЦ, ска­зал так: «Познер остав­ля­ет мар­ке­ры: в этом сезоне в нашей пар­тии при­ня­то носить такие-то идео­ло­ге­мы». Вы согласны?

— Нет, совер­шен­но, абсо­лют­но. Это очень смеш­но. Когда-то, когда я был про­па­ган­ди­стом и меня часто при­гла­ша­ли высту­пать на аме­ри­кан­ском телевидении…

— Не каж­дый чело­век о себе так ска­жет, признается.

— Это прав­да, чего гово­рить-то. Конеч­но. При­чем я был удач­ли­вым про­па­ган­ди­стом, эффек­тив­ным про­па­ган­ди­стом. Меня Госдеп реаль­но боял­ся. Когда меня, ска­жем, при­гла­ша­ли в какую-то аме­ри­кан­скую про­грам­му, то надо было най­ти аме­ри­кан­ца, кото­рый бы про­ти­во­сто­ял. И из Госде­па никто не хотел. Меня не при­гла­ша­ли в ЦК и не гово­ри­ли: «Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, надо гово­рить вот это, а об этом — не надо гово­рить». Поче­му? А пото­му, что кто хотел ответ­ствен­но­сти? Я же ходил по кана­ту. Напри­мер, высту­пать в совет­ское вре­мя, в бреж­нев­ское вре­мя, по аме­ри­кан­ско­му теле­ви­де­нию по теме сби­то­го аме­ри­кан­ско­го само­ле­та… Если удач­но, все мог­ли похло­пать друг дру­га по пле­чу и ска­зать: «О, молод­цы какие!» — а если неудач­но: «А мы-то при чем?! Это он сам». Никто не верил, конеч­но. Все счи­та­ли, что я в ЦК про­сто живу.

— Полу­ча­е­те инструкции.

— Никто и нико­гда. Я абсо­лют­но сам по себе, ну абсо­лют­но. Един­ствен­ный чело­век, с кото­рым я ино­гда раз­го­ва­ри­ваю или кото­рый со мной ино­гда раз­го­ва­ри­ва­ет, — это Кон­стан­тин Льво­вич (Эрнст. — Е. М.). Да и то ему в голо­ву не при­дет… Вот когда была эта зава­руш­ка с Думой (в одной из про­грамм «Познер» Вла­ди­мир Познер назвал Гос­ду­му «Гос­ду­рой». — Е. М.), он мне ска­зал: «Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, ну полег­че, поосторожнее».

— Но он же сам это про­пу­стил, он же это видел по «Орби­там»?

— Но тем не менее: «Ну будь­те разум­ны». Толь­ко так. Так что этот Кура­ев про­сто настоль­ко не попал не то что в десят­ку, он даже не попал в мишень, цели­ком и пол­но­стью про­мах­нул­ся. Ему надо новые очки.

Зависть врагов

— Ваша цита­та: «Вла­ди­мир Соло­вьев — для меня это чело­век неру­ко­по­да­ва­е­мый. Мы с ним не раз­го­ва­ри­ва­ем. Я думаю, что он мне зави­ду­ет». Чему, как вы дума­е­те, зави­ду­ет Соловьев?

— Я очень ред­ко гово­рю о сво­их кол­ле­гах по реме­с­лу, счи­таю, что это непри­лич­но. Луч­ше вооб­ще о них не гово­рить, а уж если гово­рить, то толь­ко пози­тив­ное. Меня очень оби­дел Соло­вьев лич­но. Лич­но. Не по пово­ду моей жур­на­ли­сти­ки, а по пово­ду моей лич­ной жиз­ни. Это я не про­щу. В дру­гое вре­мя, в дру­гой жиз­ни я бы, веро­ят­но, вызвал его на дуэль. Но мы живем в дру­гое вре­мя. И поэто­му с моих уст сорва­лось то, что вы цити­ру­е­те, о чем я сожа­лею на самом деле. Но коль ско­ро я это ска­зал, то не могу, в отли­чие от неко­то­рых, ска­зать, что это непра­виль­но меня про­ци­ти­ро­ва­ли или не в том кон­тек­сте. Поче­му я счи­таю, что он мне зави­ду­ет? Это ощу­ще­ние. Он попу­ля­рен, у него хоро­шие рей­тин­ги, повы­ше, навер­ное, чем у меня. Но у меня есть такое ощу­ще­ние. Зави­ду­ет, может быть, моей свободе.

— А вам из теле­ви­зи­он­щи­ков мно­гие зави­ду­ют, как вы думаете?

— Думаю, что да.

— А неру­ко­по­жат­ных сре­ди теле­ви­зи­он­щи­ков у вас много?

— Что озна­ча­ет «мно­го»? Пять — это много?

— (Смех.) Поче­му я спро­си­ла…. Я пом­ню 2008 год, выбо­ры-пере­вы­бо­ры пре­зи­ден­та Ака­де­мии рос­сий­ско­го теле­ви­де­ния. ВГТРК и НТВ выхо­дят из ака­де­мии. Ака­де­мия на поро­ге раз­ва­ла. Доб­ро­де­ев не хочет с вами раз­го­ва­ри­вать, не хочет с вами дого­ва­ри­вать­ся. И фак­ти­че­ски выдви­га­ет­ся усло­вие: если Познер ухо­дит с долж­но­сти пре­зи­ден­та ака­де­мии и во гла­ве ста­но­вит­ся дру­гой чело­век, то ака­де­мия сохра­нит­ся. Как вы счи­та­е­те, поче­му, из-за чего Доб­ро­де­ев так к вам относится?

— Я вам ска­жу, поче­му, как я думаю. Когда-то у нас с ним были абсо­лют­но нор­маль­ные, кол­ле­ги­аль­ные отно­ше­ния. Мы даже как-то одна­жды — он со сво­ей женой, а я со сво­ей женой — вме­сте ужи­на­ли в «Пуш­кине». Более того, когда он был глав­ным редак­то­ром НТВ, он со мной раз­го­ва­ри­вал о моем пере­хо­де на НТВ.

— Он вам пред­ла­гал делать какую-то программу?

— Да, он и Гусин­ский. Я пом­ню, я задал такой вопрос, и я нико­гда не забу­ду этот ответ. Они были вдво­ем, они при­гла­си­ли меня, тогда офис был еще, где был СЭВ (на Новом Арба­те. —Е. М.), в этом зда­нии. Был шикар­ный ужин. Я задал вопрос: «А как вы дума­е­те, вооб­ще два мед­ве­дя в одной бер­ло­ге? Все-таки Кисе­лев (тогда веду­щий про­грам­мы «Ито­ги» на НТВ. — Е. М.) — и я. Вам не пред­став­ля­ет­ся, что это может быть не очень?» На что Гусин­ский заржал и ска­зал: «Ну, Ком­по­тов…» И Доб­ро­де­ев тоже засме­ял­ся. Ну, Кисель, да, Ком­по­тов… И мне как-то так было непри­ят­но, что это их ведь това­рищ. И я поду­мал: нет, я у них рабо­тать не буду. Не буду. Ну и ниче­го из это­го не полу­чи­лось. Но, во вся­ком слу­чае, отно­ше­ния были нормальные.

Я думаю, что отно­ше­ния ста­ли пор­тить­ся, когда посте­пен­но вто­рой канал, воз­глав­ля­е­мый уже тогда Доб­ро­де­е­вым, стал явно про­иг­ры­вать Пер­во­му кана­лу по коли­че­ству ТЭФИ. Моя пози­ция, наста­и­ваю на этом, все­гда была абсо­лют­но объ­ек­тив­ной, абсо­лют­но. Это, зна­е­те, как в спор­те: кто-то деся­ти­крат­ный чем­пи­он, пото­му что он выиг­рал десять раз, и никто не ска­жет: «Слу­шай­те, он уже девять раз выиг­рал… Давай­те дадим пер­вое место тому, кто при­шел вто­рым, пото­му что он нико­гда не имел…» Это же бред какой-то. Побеж­да­ет силь­ней­ший. Это вызы­ва­ло недо­воль­ство (Вла­ди­мир Познер — девя­ти­крат­ный лау­ре­ат Наци­о­наль­ной теле­ви­зи­он­ной пре­мии ТЭФИ. — Е. М.).

Потом одна­жды был такой момент, когда Пер­вый канал не полу­чил ни одной ста­ту­эт­ки ТЭФИ — вооб­ще ниче­го, вооб­ще ноль. И выяс­ни­лось, что это было обго­во­ре­но. Я на засе­да­нии ска­зал, что для меня совер­шен­но понят­но, что про­сто людям было ска­за­но (я имею в виду, на вто­ром кана­ле, и не толь­ко), что, если в трой­ке есть вто­рой канал, надо голо­со­вать за вто­рой канал, если нету, то голо­со­вать за любой канал, но не за Пер­вый. Конеч­но, Доб­ро­де­ев тут взо­рвал­ся. И с это­го момен­та все и пошло.

Олег Бори­со­вич… Я его про­сто виню, но я это гово­рил, я вам это гово­рю, я это где угод­но ска­жу: имен­но он явля­ет­ся тем чело­ве­ком, кото­рый все сде­лал, что­бы уни­что­жить заме­ча­тель­ное дело — Ака­де­мию рос­сий­ско­го теле­ви­де­ния и приз ТЭФИ, сде­лан­ный вели­ким рус­ским худож­ни­ком Эрн­стом Неиз­вест­ным. Он все для это­го сде­лал. Когда я гово­рю, что я виню его в раз­ру­ше­нии, я кон­крет­ную вещь имею в виду. Если чело­век любит теле­ви­де­ние, если чело­век печет­ся о рос­сий­ском теле­ви­де­нии, то он не может уни­что­жать ака­де­мию и приз ТЭФИ, не может. Пото­му что это и есть спо­соб выстав­ле­ния опре­де­лен­ной план­ки, сти­му­ли­ро­ва­ние теле­ви­зи­он­но­го сооб­ще­ства. На мой взгляд, если чело­век про­тив это­го, ему, зна­чит, наплевать.

Я был 14 лет пре­зи­ден­том ака­де­мии. Я при­хо­дил к Доб­ро­де­е­ву года за два до мое­го ухо­да. Я ему гово­рил: «Слу­шай­те, может, мне уйти, а? Ну как-то уже хва­тит». — «Нет, Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, нет-нет, не надо ухо­дить», — гово­рил Доб­ро­де­ев. Потом, когда мне ста­ло понят­но, что все-таки я и есть крас­ная тряп­ка для это­го быка, я ска­зал: «Да я уйду, нет вопро­сов вооб­ще. Во мне не сидит ни одно­го грам­ма это­го тще­сла­вия. Я про­сто очень любил это все».

Вот Швыд­кой (пре­зи­дент Ака­де­мии рос­сий­ско­го теле­ви­де­ния с 2008 года. — Е. М.) — да чудес­но, гос­по­ди боже мой, тем более Миха­ил Ефи­мо­вич гораз­до более скло­нен к дого­вор­но­сти, чем я. И в этом ниче­го пло­хо­го нет. Но ока­за­лось, что и он не может ниче­го сде­лать. Он пытал­ся, я знаю. И он не может. На сего­дняш­ний день, если реаль­но пред­ста­вить себе, что все это воз­об­но­ви­лось бы в пол­ном объ­е­ме (Наци­о­наль­ный теле­ви­зи­он­ный кон­курс ТЭФИ. — Е.М.), — на что может наде­ять­ся вто­рой канал?

— На Мамонтова.

— Это я пони­маю, о чем вы гово­ри­те…. Пред­ста­вить себе, что в Аме­ри­ке вдруг упразд­ни­ли «Оскар» или упразд­ни­ли «Эмми» из-за лич­ной непри­яз­ни каких-то людей… Да это невоз­мож­но. Это невоз­мож­но себе представить.

Еле­на Масюк и Влад­ми­мир Познер. Интер­вью. 2013. Фото: Анна АРТЕМЬЕВА — «Новая»

Пре­зи­дент Ака­де­мии Рос­сий­ско­го теле­ви­де­ния Вла­ди­мир Познер вру­ча­ет пре­мию ТЭФИ кор­ре­спон­ден­ту ТК НТВ Елене Масюк (пер­вый Наци­о­наль­ный теле­ви­зи­он­ный кон­курс ТЭФИ-1995)

— Вы мно­го гово­ри­ли о нуж­но­сти Обще­ствен­но­го теле­ви­де­ния. И вот оно появи­лось в Рос­сии. Я несколь­ко раз смот­ре­ла его. Там нет ни одной отри­ца­тель­ной, нега­тив­ной ново­сти, там исклю­чи­тель­но все поло­жи­тель­но, бес­про­блем­но, аполитично.

— Да, да. Ну слу­шай­те, Обще­ствен­ное теле­ви­де­ние, суще­ству­ю­щее в 50 с неболь­шим стра­нах, в раз­ных стра­нах отли­ча­ет­ся раз­ны­ми дета­ля­ми, но есть две схо­жие у всех. Пер­вая — неза­ви­си­мость от вла­сти, вто­рая — неза­ви­си­мость от рекла­мо­да­те­ля. Это во всех слу­ча­ях обя­за­тель­но. Теперь, а как финан­си­ру­ет­ся? По-раз­но­му. Англия, ВВС. Все понят­но: за каж­дый теле­ви­зор вы пла­ти­те нема­лень­кие день­ги, кото­рые идут пря­мо на счет ВВС, боль­ше нику­да. В Аме­ри­ке 17% — это из бюд­же­та, 25% при­мер­но — это лич­ные взно­сы, осталь­ное — круп­ные кор­по­ра­ции, кото­рые финан­си­ру­ют те или иные про­грам­мы. Кана­да, CBC — цели­ком финан­си­ру­ет­ся из госу­дар­ствен­но­го бюд­же­та. Там ска­за­но в законе, что опре­де­лен­ный про­цент госу­дар­ствен­но­го бюд­же­та авто­ма­ти­че­ски посту­па­ет в рас­по­ря­же­ние Обще­ствен­но­го теле­ви­де­ния, и этот про­цент не может быть сни­жен. Очень важ­ная ого­вор­ка. Что­бы власть не мог­ла ска­зать: «О, вы так нас пока­зы­ва­е­те, тогда мы вам мень­ше дадим». Нет, мень­ше не дади­те. В каж­дой стране нахо­дят свой спо­соб. И здесь лег­ко мож­но было найти.

— Какой в нашей дей­стви­тель­но­сти мог быть способ?

— Канад­ский. Пожа­луй­ста, элементарно.

— Как любит повто­рять Путин: «Кто платит…»

— Кто пла­тит, тот зака­зы­ва­ет музы­ку. Я вам хочу ска­зать, что у нас же про­пи­са­но, что гене­раль­но­го дирек­то­ра Обще­ствен­но­го теле­ви­де­ния Рос­сий­ской Феде­ра­ции назна­ча­ет пре­зи­дент Рос­сий­ской Феде­ра­ции. Пол­ная зави­си­мость от вла­сти. Зна­чит, не может это быть обще­ствен­ным теле­ви­де­ни­ем. Назы­вай­те его как хоти­те, но оно не общественное.

— Но оно никакое.

— Это дру­гое дело, что оно без­дар­ное, пред­по­ло­жим… Но оно не может быть обще­ствен­ным. В мате­ма­ти­ке есть такое выра­же­ние: «доста­точ­ное и необ­хо­ди­мое» или «необ­хо­ди­мое и доста­точ­ное». Так вот нету этих — необ­хо­ди­мое, но доста­точ­ное. Ну нету. Поэто­му это не обще­ствен­ное теле­ви­де­ние. Даже если бы оно было бле­стя­щим, даже если бы было вели­ко­леп­ным, оно бы не было обще­ствен­ным, коль ско­ро пре­зи­дент может вме­шать­ся и снять глав­но­го там чело­ве­ка. Это про­сто из обла­сти эле­мен­тар­но­го. Я допус­каю, что очень талант­ли­вый чело­век во гла­ве — Лысен­ко, и они там дела­ют хоро­шее каче­ство. Я допус­каю. Но толь­ко не гово­ри­те мне, что это общественное.

— А вы смотрели?

— Я смот­рел две шту­ки. Нет, это я даже не могу… Хоро­шо, вот Ана­то­лий Гри­го­рье­вич ска­зал: «Ну не смот­ри­те сей­час, подо­жди­те до осе­ни». Хоро­шо. Но я пони­маю, что оно все рав­но не обще­ствен­ное. Оно не может быть обще­ствен­ным. Так что это все игруш­ки. Это игрушки.

— Мне кажет­ся, это какая-то обман­ка — Обще­ствен­ное телевидение.

— Обман­ка, конеч­но. Да никто не будет смот­реть, Лена…

После­сло­вие. «Уда­чи вам и при­ят­ных сно­ви­де­ний!» (из тра­ди­ци­он­ной еже­не­дель­ной «про­щал­ки» Вла­ди­ми­ра Позне­ра в про­грам­ме «Познер»)

Напе­ча­та­но с раз­ре­ше­ни­ем. Ори­ги­нал: Новая газе­та